Иногда кажется, что время едва плетется и никак не может набрать ход, а потом вдруг летит, точно ветер. В горах Сан-Никола сентябрь почти на исходе. Дни стоят погожие, краски леса стали другими; вот уже несколько дней Барнабо не сводит глаз со склонов Палаццо и с Пороховой вершины. Завтра двадцать пятое сентября, а значит, должны вернуться бандиты из Вадьфредда. Они грозились снова напасть на склад, и назавтра все лесничие соберутся в Новом доме (скорее всего, но как знать) и поднимутся к пороховому складу, приготовившись дать отпор. Барнабо пойдет вместе с ними.

Утро; в небе легкие облака. Барнабо бродит по лесу, собирает грибы. Нужно приготовить сытный обед не только для лесничих, но и для отряда муниципальной охраны, который явится к вечеру. От уныния Барнабо не осталось и следа. Скоро его одиночество рассеется, он окажется среди людей и сможет доказать – точнее, возьмет и докажет – старым товарищам, на что он способен. Барнабо снова ворошит прошлое, и к нему возвращается стыд. Всякий раз, вспоминая эту историю, Барнабо мрачнеет и чувствует жжение в груди. Никто не видел, как он сбежал, бросив товарищей отбиваться от врагов, и никто никогда не узнает, как все было на самом деле, и все же Барнабо совестно смотреть друзьям в глаза. Однако завтра состоится великая битва, и он выступит в первых рядах.

Барнабо старательно накрывает на стол, натирает до блеска бутылки с вином, украшает гостиную еловыми ветками и разжигает огонь, чтобы сварить поленту. Сейчас четыре часа дня, долина замерла и примолкла. Над горами сгущаются тучи, становясь все темнее. Гости придут лишь вечером, к ужину.

Около пяти часов припускает дождь – пустяковый на первый взгляд, однако за считаные минуты он вымочил все. Через полчаса Барнабо, занятый приготовлениями к ужину, слышит, как со стороны леса кто-то окликает его.

Это не лесничие. Его зовет лесоруб, тот угрюмый человек, похожий на священника. Он сильно порезал руку и просит Барнабо перевязать рану. Барнабо чувствует, что в дом проникла сырость; горные склоны, на которые он то и дело поглядывает, помрачнели.

– Мне-то и дела нет до этой царапины, – говорит лесоруб, – но если дома увидят ее, начнут переживать.

– Дай-ка руку. Бинт я нашел, но сперва нужно промыть рану.

Барнабо помогает лесорубу очистить порез от всякого сора и перевязывает ему руку.

– Может, останешься на ужин? Гости будут, сам видишь.

– А я как раз хотел спросить, к чему ты затеял все эти хлопоты. Кому такая честь?

– Я жду лесничих. Кстати, хочу сказать тебе кое-что.

– Если нужно чем-нибудь помочь, рассчитывай на меня.

На миг повисла тишина. Дождь разошелся. В очаге потрескивают поленья.

– А впрочем, ладно, неважно, – говорит Барнабо. – Я передумал…

– Да говори же, чем тебе подсобить. Не ходи вокруг да около.

– Да нет же, правда, ничего не надо. Просто мысль одна пробежала. Так, значит, ты не хочешь остаться на ужин?

– Дружище, меня ждут дома. Вдобавок, – тут лесоруб улыбнулся, – вся эта роскошь не для меня. В другой раз, может, останусь. Спасибо, мне пора.

И лесоруб уходит в темноту. Дождь льет вовсю; явно зарядил надолго. Колокол в Сан-Никола уже пробил шесть. Барнабо ставит на огонь поленту. При свете керосиновой лампы оконные стекла кажутся кромешно-черными. Барнабо то и дело отходит от котелка с кашей, выглядывает за порог и раскатисто кричит – так, чтобы было слышно издалека, – но ему отвечает только дождь. Да что же они так припозднились? Ужин ведь простынет.

Стрелки часов на камине все идут и идут по кругу. Уже без четверти восемь. Дождь притих, но еще постукивает по оцинкованной крыше. Котелок с полентой, тонко дымясь, томится на столе. Барнабо сидит у камина, уставившись в пол; похоже, он по-прежнему весь в ожидании. И тут он наконец понимает, в чем дело. Ему становится ясно: над ним искусно подшутили. Он так и видит лесничих, собравшихся за ужином там, в Сан-Никола: они потешаются вовсю и смеются над ним, думая, что он здесь скован страхом. Да, это они славно придумали, нечего сказать. Барнабо чувствует – совсем как в тот давний дождливый вечер у порохового склада, – что ему на грудь давит тяжелый груз и в сердце сочится горечь. Вдруг он встрепенулся. Кто-то идет. Стукнула дверь.

Что за глупость – надеяться. Это всего лишь лесоруб, он забыл свою сумку и теперь пришел за ней.

– Совсем вылетело из головы, что завтра праздник, – говорит он, озираясь вокруг в поисках сумки. – А, вот она.

Взяв свои вещи, лесоруб собирается уходить, но у двери оборачивается, словно вспомнив что-то.

– Слушай, Барнабо, а они так и не пришли?

Барнабо смотрит ему прямо в глаза, все так же, чуть ссутулившись, сидя на стуле.

– А я ведь сделал все что мог, – тихо отвечает он. – Все что мог… – Голос у него обрывается. В горле встал ком. Но лесоруб не понимает, о чем речь. Улыбнувшись, он прощается с Барнабо:

– Ну, я пошел, час уже поздний… До понедельника.

И он уходит. С крыльца доносится стук его шагов, которые затем удаляются, хлюпая по мокрой траве. Пламя керосиновой лампы дрожит, в камине догорают поленья. Барнабо вдруг охватывает озноб; он вскакивает, бормоча невнятные слова, которые рассыпаются по пустой гостиной. Схватив каминные щипцы, Барнабо с силой ударяет ими по столу; тарелка разбивается надвое. Вот уже давно у него в душе копилась тоска, и теперь она обернулась гневом. Словно безумный, Барнабо бьет щипцами по стене и сбивает лампу. Он цепенеет и стоит, тяжело дыша.

Лампа упала и погасла. Вокруг темнота. Но нет, в комнату прокрался тусклый отблеск. За окном что-то слабо мерцает. Барнабо, окаменев, вглядывается в черную ночь и видит далекий огонек. Его пальцы медленно разжимаются, и каминные щипцы с глухим стуком падают на пол. Спотыкаясь в темноте, он бросается к двери и выбегает на поляну; где-то высоко на отвесных скалах Палаццо мигает огонь. Значит, преступники в самом деле вернулись и устроились на ночевку среди скал, чтобы потом, дождавшись рассвета, спуститься к пороховому складу? Лес вздрагивает от внезапного порыва ветра. Лесничие-то думали, что бандиты пошутили, однако те сдержали слово.

В дом проползла влажность. Барнабо возвращается в гостиную и чувствует покой, неведомый ему раньше. В голове крутится песня. Старый мотив, напоминание о славных былых временах. Он похож на марш, под который шагали строем давным-давно. Прислонившись к столу в темной комнате, Барнабо вполголоса напевает и насвистывает. В мелодии есть что-то щемящее и одновременно несокрушимое. «Завтра в путь, в дальний путь. Четверо уже в дороге – с первыми лучами солнца вышли за порог». Барнабо смотрит в окно, не отрывая взгляда от далекого огонька на скалах.

Чуть погодя эта странная искра на вершине Палаццо меркнет, теперь все утопает во мраке; а потом ночные тучи расступаются, открывая звездный лоскут неба. Прямо в одежде Барнабо ложится на кровать и закладывает руки за голову; он смотрит на гущу елей, чернеющих за окном, и как никогда остро чувствует близость гор с их дикими, безлюдными ущельями, сумрачными расселинами, внезапными обвалами камней, несметным числом старинных сказаний и еще многими другими вещами, которых никто никогда не сможет выразить словами. Началась осень, вслед за ней придет зима, выпадет снег. А потом жаркое весеннее солнце растопит его, и слепящие лучи прольются на лес, сытый ароматами. Опять запоют птицы, а по вечерам люди станут делиться друг с другом новыми надеждами. Охотники из Вальфредда потянутся в горы в поисках добычи. А под скалами, под бесконечной отвесной вертикалью, на тесном выступе лежат кости Даррио, шлифованные дождями; в глубине холодного ущелья – там, где шумит горный поток, – покоится тело Дель Колле вместе с пулей, которая принесла ему смерть. Внизу, в Сан-Никола, спят в своих кроватях лесничие.

Барнабо лежит не шелохнувшись; он так и не сомкнул глаз. Сложно сказать, о чем он думает. Слышно только его спокойное, ровное дыхание, словно он наконец освободился от всех тревог.

Наконец за Пороховой горой забрезжил рассвет. Вокруг тишь; тучи рассеялись, небо ясное, над лесом разносится долгое дыхание холодного ветра. Омытые бурей горы еще покоятся в ночном сумраке; сейчас они кажутся громадными и чистыми, как кристаллы. Не зажигая лампы, Барнабо встает с кровати и спускается на первый этаж дома. Он снимает со стойки ружье и кладет в карманы патроны.

Открыв дверь, он видит ели: под ветром они ходят волнами. Воздух необычайно легок. Барнабо запирает дверь, дважды провернув ключ в замке. Мгновение он стоит, прислушивается, не доносится ли из дома звуков; потом проверяет, не забыл ли чего, и поглядывает на горы.

У него осталось семь патронов, это значит – семь выстрелов. Барнабо достает из кармана патроны и рассматривает их у себя на ладони; тряхнув головой, он улыбается: семь так семь, неважно. Закинув за плечо ружье, он не спеша шагает по лугу в сторону порохового склада.

Прежде чем углубиться в лес, он оборачивается и смотрит на пустой дом, на скамью перед крыльцом, на прислоненную к стене лестницу и на все остальное – столь обычное и будничное, задремавшее в ожидании. «Сегодня вечером…» – вполголоса произносит Барнабо и снова улыбается; могучие вершины медленно светлеют под лучами солнца.