В доме все уснули: ночь как ночь. В окна пробиваются тусклые отблески. Один только Барнабо не смыкает глаз. Плохи его дела. Обманывать самого себя ни к чему. Возможно, если бы он проявил упорство и убедил Мардена в том, что ушел с дежурства ради розыска врагов, то его наверняка простили бы. Но стыд отнимает у него всякую решимость и волю к действию. В итоге Барнабо лишь вязнет в собственных мыслях, недоумевая, почему он так испугался. О, вот бы тогда, у порохового склада, ему хватило смелости поднять ружье, открыть огонь и убить одного из врагов. Но какой толк от пустых фантазий? Теперь Барнабо придется хранить свою унизительную тайну и терпеть угрызения совести. И вдруг закрадывается опасение: что, если вор, с которым он столкнулся на склоне, откроет всем правду и пустит ее гулять по свету? Что, если этот негодяй, попав в тюрьму, расскажет о его предательстве? У Барнабо перехватывает дыхание, на грудь наваливается невыносимая тяжесть. Лучше покончить с этой историей раз и навсегда и уйти подальше от здешних мест.

Итак, утром его исключат из отряда лесничих. Сунут в руку конверт с жалованьем. И он останется один на один со своей судьбой. Выходит, сейчас он коротает свою последнюю ночь в этом доме. Истекают его часы в краю гор. По большому счету, товарищам это безразлично. Будут разговоры, толки, пересуды, прокатится смех, и потом Барнабо уйдет, пристыженный, как пес, а они все продолжат спать спокойно. Его ружье перейдет неизвестно к кому.

Он ворочается в кровати, надеясь все-таки уснуть. Нужно отдохнуть хотя бы немного. Саднит палец, пораненный на скалах. И острая боль прошивает грудь. Франце пошевелился. Может быть, он сейчас проснется и скажет что-нибудь Барнабо. Но нет, он крепко спит; наверное, просто отмахивался от сновидений.

Глаза Барнабо привыкли к темноте, и он различает еловые половицы, стул, на котором лежит одежда Франце, и еще какой-то непонятный ящик на полу. Его куртка висит на крючке и отбрасывает тень – длинную, тревожную. Слышатся тонкие, невесомые шорохи, какие обычно населяют ночью всякий дом. Скрежет и поскрипывание за порогом. Стук открытой оконной рамы. Размытый и настойчивый шум ветра в лесу. Мышиный топот и дыхание спящих товарищей – сегодня ночью оно особенно тяжеловесное.

Значит, ему больше не увидеть порохового склада. Вообще-то он может отправиться туда сам, по своему почину, но это будет лживый маневр, горький обман самого себя.

Напрасно ждать, что сон придет. Хорошо бы сейчас зажечь свечу, так он хоть немного воспрянет духом. Впрочем, не стоит. Свет только разбудит товарищей.

Внезапно сквозь тишину прорывается протяжный стон.

Барнабо вспоминает про ворону и понимает, что та еще не умерла. Он тихо встает с кровати и идет к своей куртке, которая висит на крючке. Опустив руку в карман, он чувствует ладонью тепло. Птица жива.

Это она во всем виновата. Если бы Барнабо не замешкался в ущелье, когда увидел ее, то наверняка успел бы вернуться к пороховому складу еще до нападения бандитов и встретил бы опасность вместе с товарищами, ведь когда ты не один, приходит храбрость. Но Барнабо отбросил эти мысли: сейчас он пытается представить себе тот далекий мир, куда скоро отправится. Ему видится широкая улица с высокими белеными домами, по которой снуют повозки и экипажи. В воздух, накаленный солнцем, поднимается желтая пыль и не дает дышать.

Ясное, хрустальное утро; облака белыми барашками бегут по небу. Товарищи уже ушли на обход леса. Барнабо сидит на скамейке возле дома и ждет капитана, который объявит ему наказание. Вскоре из леса и правда кто-то выходит. Это Марден, он шагает по лугу, то и дело поглядывая на дом. У Барнабо не хватает смелости встать и пойти ему навстречу. Марден мрачнее тучи.

– Образумишься ты когда-нибудь или нет?

– Клянусь, – говорит Барнабо с самой искренней улыбкой, однако лицо его вспыхивает. – Вот увидите, я буду очень стараться.

– Стараться тебе придется, ясное дело, не здесь. Я предупреждал, – холодно отвечает Марден. – Надеюсь, ты не питаешь иллюзий на этот счет. Отправишься в другие края, начнешь все с чистого листа. Вот твое жалованье. Да благословит тебя Бог.

Марден уже идет в дом, но вдруг оборачивается:

– Ружье останется тут, как ты понимаешь. А одежду можешь взять себе, пригодится; только, конечно, нашивки сорви.

Вот и весь незатейливый разговор.

Барнабо один в комнате. Он собирает вещи. А ворона все-таки ожила; устроившись на деревянной приступке, она замерла и наблюдает за ним. Какой-то незнакомец ранил ее, она стала просить о помощи, и Барнабо пришел на выручку.

Два года миновало с тех пор, как Барнабо в последний раз доставал свой рюкзак. Два года назад он брал его с собой, когда ходил с лесничими до самого Крестового плато. Это было долгое путешествие. И вот он достал пыльный рюкзак со шкафа. В пустой комнате шаги Барнабо звучат странно – так, как никогда раньше не звучали.

Он кладет в рюкзак белье и поношенный вельветовый костюм, почти пожелтевший от старости, – в нем он и пришел в Сан-Никола три года назад; тряпичные туфли, образ Богоматери в рамке под стеклом, взятый еще из дома, расческу, мыло и охотничий костюм, который был куплен всего несколькими месяцами ранее. Через полчаса в узком шкафчике лесничего Барнабо почти ничего не остается – разве что пара ветхих лоскутов, потертая и обтрепавшаяся колода карт, свечной огарок и ствол от бывалого револьвера. Все это – его воспоминания.

Барнабо не спеша обвязывает рюкзак бечевкой. Облака, набежавшие вереницей, то и дело гасят солнечные лучи, которые лежат на полу и на стенах комнаты. Облака спешат к горам: вполне может быть, что погода испортится.

Оглядываясь на приметы своего пребывания в доме лесничих, Барнабо хочет оставить все так, словно тем же вечером он непременно вернется сюда. Кровать аккуратно заправлена. На тумбочке у изголовья – свеча. Все точно так же, как у товарищей, которые возвратятся на ночлег.

Вот и все. Сборы окончены, можно уходить. Барнабо чувствует горечь во рту. Но унывать в такой ясный день – занятие пустое. Он закидывает рюкзак за плечи.

Ах да, все-таки забыл кое-что. Свои выходные ботинки, которые дремлют под кроватью. Значит, есть еще чем заняться и можно немного потянуть время перед уходом. Нашелся повод побыть в доме лишних несколько минут. Барнабо открывает окно: пусть комната проветрится, иначе сегодня ночью никто не сомкнет глаз. Влетает вольный, мягчайший ветер. Солнце в зените и борется с облаками. Доносится отголосок песни, такой далекий, что кажется ненастоящим. У Барнабо щиплет в горле, а на губах едва заметный контур улыбки. Рядом кружит муха. Все как надо, все спокойно. Пора уходить.

Прежде чем спуститься по лестнице, Барнабо снова оглядывается. Ровные ряды кроватей, квадраты солнца на полу – вот оно, счастье, чего еще пожелать.

Хорошо бы попрощаться с товарищами, но они все разошлись. Понятное дело – обязанности, долг службы; и все же хоть кто-то из них мог бы задержаться дома ради Барнабо. Пусть катятся к черту. Попрощаемся в другой раз.

Навалилась усталость, Барнабо присел в гостиной. Упершись локтями в стол, он смотрит прямо перед собой и даже не замечает, что ворона, о которой он совсем позабыл, бесшумно спорхнула в гостиную и села к нему на плечо.

С поляны доносится оклик: «Барнабо! Барнабо!» Вернулся Бертон, его друг. Вот он, на пороге, в рамке дверного проема, через который льется солнце. Раненный в ногу, Бертон хромает.

– Прощай, Барнабо, – говорит он, а потом улыбается.

Барнабо встает и, не находя слов в ответ, протягивает Бертону руку.

– Как твоя рана?

В гостиной тишина; на солнце набегают облака.

– Пустяки все это, – отмахивается Бертон; и через несколько минут добавляет: – Куда думаешь отправиться?

– Не знаю. Правда не знаю. На Пороховую вершину…

Оба улыбаются. Вот они выходят из дома, но сразу останавливаются. Еще недавно дверь была выкрашена свежей зеленой краской. Теперь она облупилась. И кто-то вырезал ножом: «Сан-Никола». Внизу следы от тяжелых кованых сапог: лесничие, возвращаясь домой, толкали дверь ногами. Каменные ступени за считаные месяцы истерлись; по ним ползают муравьи. Барнабо, слегка склонив голову, внимательно разглядывает все это.

Они с Бертоном вместе идут через луг; по скалам ползут размашистые тени. Друзья шагают медленно, глядя на землю. Ни тот ни другой не замечает, что ворона следует за ними, с трудом передвигаясь короткими прыжками. Они пересекают луг, направляясь не к дороге, что ведет в Сан-Никола, а к Дому Марденов. Бертон нарочно выбрал этот путь, чтобы друг не подумал, будто он решил проводить его до самой границы знакомого горного края. Барнабо, впрочем, совсем не размышляет об этом.

– Надолго они тебя разжаловали? – спрашивает Бертон своим чистым голосом.

– На три года. Разве не помнишь? И похоже, что… – Барнабо вздыхает.

Они на опушке леса. Слова не идут. Барнабо лишь кивает с задумчивой улыбкой в сторону высокой скалы, такой царственной под ослепительными лучами солнца. И обнимает Бертона. А потом шагает прочь.