Похоже, настал день, которого Барнабо так ждал и о котором думал в тот вечер на дежурстве у порохового склада – в темноте, под дождем. Но теперь ему страшно. Утром он встал первым, чтобы дать понять Бертону: на дело он идет охотно. Барнабо сразу высунулся на крыльцо, надеясь, что погода портится. Плотный туман, еще не рассеявшийся с ночи, обволакивал лес и луг.

– Мне в самом деле страшно, – признался он Бертону, когда тот вышел на порог. – Оттого что погода подведет нас. Такой туман – к дождю.

– С утра всегда так. Выйдет солнце, туман рассеется. На самой вышине небо ясно.

– Да ты что, правда собираешься лезть на скалы в такую погоду?

– По крайней мере, подойдем к скалам вплотную, туман не помешает. Идти-то недалеко. Давай собирайся.

Они уходят в утреннюю мглу. Мокрые лапы елей; ветер гоняет между деревьями лоскуты тумана. Бертон с мотком веревки на плече шагает по тропе первым. Он так спокоен, словно идет к мессе; наверное, справился бы и в одиночку. Барнабо смотрит на каменистую тропу, ведущую к пороховому складу. И она кажется ему не такой, как всегда. И эти ели вокруг – он будто видит их впервые.

Никто не заметил, как они ушли, и никому не ведомо, куда они направляются. Теперь попробуй отыщи двух друзей. Тропа забирает все круче. Душно. Барнабо расстегивает куртку, снимает с себя ружье, которое висело наперевес, и закидывает его за плечо. Они находятся на верхней кромке леса: скоро чаща поредеет и начнутся скалы.

– Ну вот, здесь нужно взять правее и обойти Пороховую гору, – говорит Бертон.

Вскоре они выходят из леса; на ледниках туман уже расступается. Пороховая гора высится черной громадой на фоне сияющего восточного небосклона, из нее торчат скадистые уступы, желтые и влажные. Гора строга, стройна и молчалива, от нее веет стужей. Первые прожилки солнца. Значит, днем распогодится.

Теперь нечего и думать о том, чтобы повернуть обратно. Барнабо не терпится добраться до скал, изведать, какова на вкус эта безумная затея. Под пологом юного утра они все идут вверх, преодолевают сыпучие склоны. То и дело поглядывают на вершины. В небо взмывают обрывистые скалы с рваными уступами, длинные сумрачные расщелины выдыхают холод. Оба друга примолкли.

Они вышли к большому амфитеатру. Слева – Пороховая вершина, справа – Пагосса; в глубине, над крутыми ступенчатыми склонами, различимы Срединный хребет и край башни, над которой Бертон заметил дым. Теперь нужно продвигаться строго вперед, пробираясь сквозь скалистое ущелье – не спеша, короткими бросками, цепляясь руками за выступы. Башня все ближе, но оказывается, это скорее нагромождение разрозненных глыб, чем цельная горная порода; издалека она выглядела ладной, статной, крепким монолитом, а когда приближаешься, становится ясно, что она вся в разломах и трещинах. Нет, просто невозможно, чтобы она была настолько неприступной. Но скоро взойдет солнце.

Теперь они на сыпучей площадке перед отвесной стеной. Вершина пропала из виду; взгляду открыты только первые острые уступы, а дальше – небо. Дует ледяной ветер, вытягивая из сердца храбрость. Между тем на дальние скалы упали первые лучи солнца. Барнабо наконец видит горы. По правде говоря, они не похожи ни на башни, ни на замки, ни на руины собора. Горы похожи только на самих себя, в них заключена их горная суть – с белыми оползнями, расщелинами, трещинами и разломами, сыпучими склонами, длинными ребрами, которые торчат наружу, прокалывая пустоту.

Бертон лезет вверх, хватаясь руками за выступы. Скатываются камни; приклад ружья сухо стучит о скалу. Барнабо, оцепенев, пытается собраться с духом. Стоит ли рисковать жизнью? Но все-таки он тоже начинает подниматься и медленно карабкается вверх. Соскользнула нога. Однако он удержался, вцепившись в острый зубец; сердце колотится. «Ничего у меня не выйдет, это безнадежное, гиблое дело. Так я и знал».

Да, он сейчас скажет Бертону, что ему нехорошо или что они взяли неверный курс, но признаться в том, что он, Барнабо, трусит, – невозможно. По ногам пробегает дрожь, совсем рядом летят вниз, в пустоту, крупные скальные обломки – их падение долгое и молчаливое, а потом они разбиваются со стуком где-то внизу. Пахнет порохом и стрельбой.

Бертон и Барнабо взобрались на плоский уступ, в который бьет солнце. Над ними нависает громадная растрескавшаяся плита, а еще выше – скальный отросток, похожий на каминную трубу, которая выросла над обрывом.

– Послушай, Бертон, мы ведь сбились с пути и лезем совсем не туда. Пожалуй, лучше вернуться.

– Ерунда, отсюда до вершины рукой подать. Ты возьми да сними башмаки, тогда ноги перестанут соскальзывать. Ну а те негодяи не видят нас сверху. Тревожиться не о чем.

Бертон поднимается спокойно и сосредоточенно, осторожно нащупывая опору. Но даже у него через несколько метров подъема начинают дрожать руки. Впрочем, он почти преодолел огромную плиту. А вот она и позади.

– Давай же, не мешкай. Самую трудную часть пути мы прошли, – кричит он сверху.

Впрочем, примерно через час друзья стоят на узком карнизе у красной отвесной стены. Что тут сказать. Карабкаться вверх немыслимо, а спускаться – сущее безумство. Отсюда, с коварного карниза, будто подвешенного в небе, даже не разглядеть толком, что там дальше, наверху.

– Говорил же я тебе, Бертон. Теперь мы в ловушке.

Бертон присаживается на корточки и молчит, глядя на сыпучий склон, по которому они пробирались сюда, – теперь он далеко внизу. Солнце высоко, а они даже не заметили, как оно поднялось. Легкие волны ветра. Вокруг покой. То и дело скатываются вниз, шурша, мелкие камешки. Прямо впереди ощетинились зубцами неприступные башни Срединного хребта. Над обрывом порхает белая бабочка, садится на скалу, а потом снова начинает кружиться.

Из глубины поднимается страх. Сейчас у порохового склада дежурит часовой, ходит взад и вперед под солнцем. Там, внизу, между каменистыми склонами, – безмятежность, жизнь легка, тиха и благодатна. Там и думать не думают о преодолении трудностей, об опасности, какой грозит столкновение лицом к лицу с преступниками, о перестрелке и граде камней, пущенных руками бандитов. Барнабо все твердит про себя: это конец. Их с Бертоном ждет та же участь, какая постигла Даррио и Эрмеду. Подушка и одеяло на его кровати в Новом доме лежат в точности так, как он оставил их перед уходом. Завалившийся набок свечной огарок на полке – он отлично помнит его – и четыре пустые гильзы рядом. И курительная трубка, подвешенная на шнурке.

Но Бертон вдруг принимается весело насвистывать какую-то любовную песню. Ну же, Бертон, не унывай и соберись с духом, пора возвращаться домой. Бертон оглядывает соседние скалы, потом обвязывает себя веревкой, дает конец Барнабо, чтобы тот держал покрепче, и, проворно соскользнув с карниза, зависает в пустоте, а затем проседает на несколько метров, болтаясь над пропастью.

– Смотри не упусти веревку, Барнабо. Стравливай, я буду спускаться.

Он хватается за какой-то выступ, которого с карниза видно не было, и прижимается к нему всем телом. Веревка трется о зазубрину, скрипит и дрожит, треплется, теряя жесткие волокна, которые ветер уносит прочь.

«Всё, сейчас он сорвется, не иначе, – думает Барнабо. – Слабеет рука, разжимаются пальцы, тело опрокидывается в пустоту, летит, и воздух распорот страшным криком, который впивается мне в мозг. Мертвецы: они там, внизу, где заканчиваются ребра гор».

Странно, но теперь Барнабо уже не боится. Он в гуще сражения. Веревка натягивается сильнее и стонет, Бертон исчез из виду, он висит где-то под карнизом. Но погодите: кроме опасности, есть ведь еще лес, такой красивый и мирный в солнечные дни. И есть безлюдная дорога, что спускается в Сан-Никола, и вечера на дежурстве у порохового склада. Это все не пустые слова – в жизни осталось еще столько всего прекрасного, так почему же нужно умирать? Веревка вдруг перестает натягиваться и свободно провисает, болтаясь вдоль каменных плит и задевая мелкие камни, которые летят вниз. Похоже, Бертон добрался до надежного выступа. Барнабо слышит его радостный голос:

– Всё, хватит травить! У меня получилось.

Теперь настал черед Барнабо спускаться. Одно неверное движение, и он полетит вверх тормашками, никакая веревка не удержит. Вот он осторожно сползает с карниза, ищет ногами опору, не видя выступов – совсем крошечных. В ушах у него легкие дуновения ветра и гулкий стук сердца.

Уже стемнело, когда они наконец твердо стали ногами на землю: в горы пришел ясный, просторный вечер. На руках ссадины, одежда порвана. Бертон мчится вниз по склону широкими прыжками; на подходе к лесу Барнабо то и дело замирает и оглядывается назад. Над макушками елей он видит воронов – сбившись стаей, они летят к скалам.

В черноте леса слышится выстрел. Потом чащу накрывает тишина. Доносится далекое эхо, отраженное громадами скал. «Наверное, стрелял Бертон или еще кто-то из наших, – думает Барнабо. – Они ведь любят палить из ружья почем зря, просто забавы ради». Однако сердце у него заколотилось.

Одна из ворон в стае вдруг принимается тревожно каркать и отстает от сородичей, хотя машет крыльями очень быстро. Вот, значит, куда угодила пуля. Стая удаляется, а раненая ворона зигзагами летит к горе. То и дело кажется, что она падает, но после отчаянной борьбы птица снова набирает высоту и удерживается в воздухе. Теперь она прямо над головой Барнабо и все так же протяжно кричит. А чуть погодя, превратившись в крошечную точку, теряется в небе. Слышны только ее жалостливые крики, которые доносятся со стороны порохового склада.

Ступив в лес, Барнабо замечает Бертона: тот насторожился, притаившись в густом сплетении ветвей. Стрелял не он. Вокруг плотная тишина. Друзья всматриваются в чащу, потом переводят взгляд на склоны, светлые в темноте.

– Бестолковый ты, – говорит Бертон. – Если бы ты спрятался и не расхаживал тут и там, мы наверняка схватили бы его.

– Кого?

– Да не глупи. Того, кто стрелял. Это, скорее всего, один из них – негодяев, убивших Дель Колле. А теперь поди знай, куда он скрылся.

– Здесь и сотня человек не отловили бы его. Что ты задумал? Да и вдобавок с чего ты взял, что стрелял чужой, а не один из наших?

– Сам посуди, в такой час…

– Это вполне мог быть Монтани, он часто бродит тут. По его словам, здесь…

– Теперь уж он точно далеко, не догнать. Однако погоди. Таких вещей никогда ведь нельзя знать наверняка.

Они перешептываются совсем тихо, а потом ложатся на землю, сжав в руках ружья. Ничто не шелохнется, словно в засаде. Но внезапно вершины елей стал ворошить ветер; над глухим лесом пронесся шорох. Ветер забавляется, только и всего; он прилетел издалека, и ему недосуг замереть на мгновение и посмотреть, кто там внизу, у подножия елей. По пути ему попался дым от выстрела, и он прихватил его с собой, взвил в вышину, а потом рассеял среди замыкающих цепь хребтов, как всегда одиноких.