В Сан-Никола праздник. Солнце расцвечивает яркие гирлянды, натянутые поперек улиц. Утро с холодком, звонари, не жалея сил, бьют в колокола. На площадь стягиваются торговцы, музыканты со своими аккордеонами, флейтами и гитарами, сквозь толпу ползут щегольские повозки, каких никто здесь еще не видел. В церкви поет хор, служат торжественную мессу, и солнечные лучи прошивают клубы ладана.

В долину спустились и лесничие, кроме тех троих, что дежурят у порохового склада, и Бертона – он остался сторожить дом. Барнабо с радостным сердцем спешил в Сан-Никола этим свежим ранним утром. Что же, он молод, и ему хочется повеселиться в такой погожий день. «Сделаем вот это, сходим туда-то». – У лесничих большие планы, праздник есть праздник. А в итоге (Барнабо знал это наверняка) они завернут в остерию и просидят там до позднего вечера. Однако сам он, Барнабо, отправится в тир, где по праздникам вместо стрельбы устраивают танцы.

И вот в два часа пополудни он – в новых башмаках и в шляпе с пером – шагает к тиру, лавируя по узким боковым улочкам, где так задорно плещется солнце и не встретишь ни души. Но вдруг на углу, затушеванном тенью, Барнабо видит старушку; у ее ног ничком лежит собака, жалкая на вид дворняга, которая, похоже, умирает: она выпростала лапы, и по ее телу пробегают судороги. Барнабо останавливается.

– Ну же, Моро, вставай, будь молодцом, – мягко говорит псу старушка. – Давай, еще пару шагов, и мы дома.

Пес перестает вздрагивать, медленно поднимается и бредет по улице, пошатываясь, словно пьяный. Шаг, еще шаг; старушка идет следом. Тень заканчивается, собака входит в солнечный свет, а потом сворачивает в тесный переулок. Старушка тоже исчезает из виду. Барнабо обводит взглядом пустынную улицу. И продолжает свой путь. Скоро до Барнабо доносятся приглушенные звуки далекой музыки.

На площадке тира, обнесенной оградой, толпится народ. На помосте молодые музыканты с гитарами и аккордеонами, а у одного в руках мандолина. Лица все незнакомые. «Наверняка чуть погодя встречу кого-нибудь из приятелей, – думает Барнабо и садится на скамью. – До чего же хочется потанцевать, вот бы попалась свободная девушка». Но все-таки он понимает, что лесничим здесь не место. Вокруг горожане при деньгах, важные. И ясно, что никому нет до него дела.

Старый добрый вальс теперь не узнать. Раньше он звучал иначе. Много лет назад в далеком отсюда городе вальс играли скрипки. А потом он добрался до гор, но слишком устал, преодолев такой нелегкий путь: неудивительно, что он спотыкается, прихрамывает и совсем не весел.

Барнабо уже не заглядывается на девушек. Он смотрит, как ветер плавно качает зеленые ветви деревьев за оградой тира; сквозь листву белеют в лучах солнца горные хребты. Где-то там, на вершине, – неразличимая крапинка, шляпа Дель Колле, которую Бертон прибил к скале. Перо еще держится на тонкой нитке, и ветер треплет его. Но скоро оно оторвется, имейте в виду. Оторвется.