Костя Лобов не помнил, когда в первый раз обратил внимание на «Аббу», кажется, как только в апреле он начал курсировать с коляской вдоль речки Сетунь, она и была. Педиатра не было, а она уже была. Бежала трогательной трусцой, за ней – собачонка. То ли она выгуливала собачку, то ли собачка её.

Как-то Витька страшно разорался, Костя не знал уже, что делать, хотел на крейсерской скорости катиться назад домой, но вспомнил, как жена умоляла его во что бы то ни стало погулять с сыном – страшный хронический недосып, чтобы хотя бы на пару часиков вырубиться, не хотелось её будить… Пришлось вытащить малыша из коляски и укачивать на руках, долго и безуспешно. Бегунья остановилась и протянула руки к мальчику: «Какой хорошенький, давайте я попробую, укачаю его?» Хотя что может быть хорошенького в орущем месячном Фрадкове? Костя, чуть посомневавшись, передал в её руки извивающийся свёрток, она осторожно прижала его к груди и стала укачивать.

– Да вот уже и не плачет, – малыш постепенно действительно успокаивался, почувствовал женскую грудь и начал звонко чмокать, – какой крепыш, сколько ему? У вас вода должна быть…

На ребёнка она смотрела нежно, а на папу – одобрительно, с некоторым даже изумлением, как будто не верила, что от такого папы может такое чудо произойти. Она попоила младенца из бутылочки, которую не сразу нашёл Костя, и малыш успокоился.

Еще немного постояла рядом, собачонка её неизвестной Косте породы, скорее всего просто мелкая дворняжка, ну уж точно не из тех, что носят вместо горжетки, несколько раз отбегала от неё, как будто приглашая к продолжению пробежки, но бегунья медлила. Когда малыш напился и основательно засопел, она аккуратно переложила его в коляску, спросила имя и похвалила выбор: «Да он будет настоящим победителем! Ну я пошла?» – зачем-то тронула Костю за плечо. Что было в её взгляде, улыбке? Счастье, абсолютное счастье, Косте даже страшно за неё стало – что она делает с этим счастьем на Сетуни? Она кивнула ему, как новому хорошему знакомому, и убежала.

Он выходил гулять с сыном не каждый день и не всегда в одно и то же время, но встречал бегунью неизменно, а когда несколько дней подряд не встречал, то чувствовал, что чего-то не хватает. Смотреть на неё было всегда приятно, она обгоняла его с коляской, и он заглядывался. Зачем она бегает? Лишнего веса у неё нет, а тот, что есть, совсем не лишний, особенно это было заметно, когда она бежала навстречу. Впрочем, и вслед ей смотреть всегда было приятно. Костя представлял, что совершенно неотразима она была бы в вечернем платье, облегающем, атласном, тёмно-синем, с глубоким декольте. Но и в мини была бы чудо как хороша. И в постели… Последнюю мысль он беспощадно отталкивал от себя, но она всё чаще проталкивалась, отгоняя другие. Прибегала. И мысль, и эта дама с собачкой. И вдруг её нет, день, другой, третий, а когда через неделю она появилась, то это был для Кости маленький праздник. Если раньше она была в спортивном костюме, то теперь, когда на Москву хлынула ранняя майская жара, она бежала в бежевой маечке и такого же нежного колера шортах, и заглядываться на неё стало даже как-то неловко. Костя здоровался, и она отвечала неизменно счастливо: «Приветик», – так, что Косте показалось, что бегает она здесь отчасти и потому, что ей приятно поделиться своим счастьем и сказать ему «Приветик»…

Во всём виноваты собаки. Бегают сворой от гаражей со стороны Киевской железной дороги к набережной Сетуни, ещё вчера, кажется, милые щенята, а теперь – стая злобных псов. С большими собаками, которых выводили хозяева, они не связывались. А вот с небольшими…

Бегунья бежала от них навстречу Косте, не семеня по-спортивному, а по-настоящему, со всех ног, а за ней – свора собак. Это было около моста через Сетунь, того, что ведёт к круглому дому и входу в гольф-клуб. Костя бросился с коляской навстречу бегунье и собакам, заставив последних притормозить. Она пробежала мимо Кости и спряталась за его спиной, а он коляской перегородил дорожку и стал отпугивать стаю, страшно крича, бросая в собак камни. На берегу были высыпаны кучи крупной щебёнки, речку собирались очищать, а берег укреплять, одевать в гранит, покрывать стальной сеткой, чем очень возмущались местные экологи, так как в прибрежных зарослях и кустах гнездились соловьи, нарушалась сетуньская первозданность, но их никто не послушал. Костя бежал, оставив бегунье коляску, криком и камнями отгоняя собак… Видно, он стал так страшен, что они махнули по мосту к гольф-клубу и скрылись с глаз долой. Бегунья, пошатываясь, шла к нему с коляской, она ещё не могла отдышаться. Костя обнял её, чтобы как-то поддержать, и она прильнула к нему всем телом, потом отпрянула, так как взвизгнула собачонка. Бегунья её забыла на дрожащих руках, сейчас догадалась отпустить на землю, и следующее объятье было уже без препятствий и стеснений. Вжались так вжались. Она повторяла одно слово:

– Ты, ты, ты… – и целовала его глаза, лоб, губы…

Её сердце било ему в грудь. Стучало и достучалось.

– Как тебя зовут? – спросил быстро Костя.

– Даша.

– Ничего не бойся. Идём!

Он почти побежал, одной рукой управляя коляской, другой обнимая Дашу за талию, даже чуть ниже талии. Она, казалось, забыла о спасённой собачонке, которая не осмеливалась бежать впереди, показывая дорогу, – повизгивала сзади. У мостика они свернули с дорожки и углубились в рощицу. К сожалению, она была полупрозрачной, и с набережной их можно было разглядеть, впрочем, только если очень захотеть разглядеть, но желающих подглядывать не было. Костя всё это отметил машинально, остановил коляску и обнял спутницу, Даша опять прижалась к нему всем телом, он сбросил с себя майку, а она подняла свою… Но – вот неудобство – прислониться было не к чему, на земле пыль, травы никакой толком нет, но нашлось наконец подходящее дерево, приткнулся как-то к нему…

Костя шептал, как будто оправдываясь:

– Неудобно…

Она повторяла одно слово:

– Ты, ты, ты…

С набережной что-то завидела, а главное, может быть, заслышала пара древних пенсионеров, которых Костя не раз встречал здесь раньше. Он был каким-то очень известным режиссёром, а она выдающейся актрисой золотого века советского кинематографа. Она и увидела одинокую коляску, услышала тявканье собаки, хныканье ребёнка и заподозрила что-то неладное. Указывая мужу солнечным зонтиком на кусты, она шептала ему, что надо подойти, разобраться, но режиссёр оказался более зорким, чем она, и сказал: «Нет, не надо, там все хорошо, там без нас разберутся». Жена с ним не соглашалась, и потому он, видимо, попытался переключить её внимание:

– Тася, ты помнишь 46-й год, Никитский ботанический сад?

– Что я помню?

– Ялту помнишь?

– Георгий Григорьевич! В 46-м я училась в десятом классе новосибирской средней школы, а в Никитском ботаническом саду с вами была скорее всего Марецкая…

– Тасенька, прекрати, сколько раз я тебе говорил, что с Верой Петровной у нас были чисто творческие отношения, а Никитский ботанический сад я вспомнил, потому что весной сорок шестого года там так цвела японская вишня, так пахла… Война, грязь, вонь, а тут – сакура, груша китайская, и ветер с моря, волшебный дурман… Во время войны, а особенно после победы обострились все чувства, так все бросились жить, любить…

Сквозь листья Костя видел, как старый режиссёр как бы прикрывал собой то, что могла углядеть его жена, и уводил её. Хотя иногда он останавливался и оглядывался на чахлую рощицу… Костя был благодарен старику за мужскую солидарность – он делал своё дело тихо, но бегунья не всегда могла себя сдержать, то есть сдерживала, сдерживала, а потом всё-таки вскрикивала. И эти вскрики старую актрису очень беспокоили.

– Тася, перед войной было совсем другое ощущение любви, была мобилизация, концентрация всех высоких чувств, мы были целомудренны, мы свято любили родину и своих одноклассниц… Сразу после войны – мужчин осталось мало, женщины жаждали любви, их было очень жаль; приходилось, образно говоря, работать за троих…

– Георгий Григорьевич, ты, кажется, пошлишь? Вообще, ты что-то расшалился сегодня. Помнишь, на твоем 85-летии… Во время чествования в театре тебя обступили эти наглые полуголые артистки, но ты вырвался из их объятий и встал на колени передо мной и целовал край моего платья.

– Тасенька, ты для меня, перефразируя Афанасия Дмитриевича Салынского, цветущая сакура, с которой ни один лепесток ни упал…

Старик невысокий, очень худой, прямой, в сером льняном костюме, Тасенька, напротив, высокая, грузноватая – тоже в сером длинном шёлковом платье. Обнявшись, они превратились в единое целое. И не только по цвету. Они были похожи на высохший кокон, покинутый бабочкой. Но чудесным образом оживший. И солнечный зонтик распустился над их головами.

Костя быстро пошёл к коляске, чтобы утихомирить мальчика, Даша, не дожидаясь Кости, затрусила к набережной, села на ближайшую скамейку, закинув ноги на спинку, – с минуту так полежала, потом села на скамейку с ногами в позу Алёнушки, максимально откинувшись на спинку. Микки устроился рядом, и Даша, закрыв глаза, гладила его.

Костя привёл себя в порядок и двинулся с кричащей коляской в сторону дома. Возле Дашиной скамейки он остановился. Она открыла один глаз и сказала, как будто сетуя на что-то, кокетливо морща носик, щурясь, покачивая головой, смотря на Костю понимающей свою вину озорницей:

– Неу-доб-но… – потом прибавила обеспокоенно: – Придёшь завтра?

– Завтра не смогу, послезавтра, – прошептал Костя.

Получилось хрипло и таинственно.

– До послезавтра, – шепнула в ответ она.

Костя неуверенно кивнул, думал, надо ли целовать её на прощанье, но на другом берегу появилась знакомая жены, и, держась за коляску, он пошёл в сторону дома в глубоком раздумье. Нет, раздумьем это назвать нельзя, в головокружительном опустошении он прошёл метров двести, обернулся, но Даши уже не было.

Послезавтра Костя решил не приходить. Один раз – не пидорас. Раз изменил под давлением обстоятельств, и всё! Забыть, ничего не было! Приняв это решение, он прикатил домой с более-менее чистой совестью. Послезавтра он вообще решил не выходить на улицу, пусть Зоя наконец погуляет с сыном и прогуляется сама. Но она так вкладывалась в ребёнка, что послезавтра сил на дневную прогулку у неё не осталось, она умолила Костю дать ей поспать.

Ну что ж… Костя гулял с коляской возле дома, но потом подлые ноги понесли его к Сетуни…

Она не приглашала его к себе, не давала номера своего телефона, из эстетических соображений он предложил снять квартиру, но она качала головой – видимо, довольна была тем местом на склоне высокого крутого берега, которое они нашли, и теми полотенцами и средствами гигиены, какие были в её рюкзачке.

Совсем незнакомые друг другу люди, но сцепились так, как будто давно и страстно любили друг друга, а обстоятельства жизни под страхом смерти препятствовали их свиданиям. Как голодные звери, жадно рвали куски счастья… Со стороны посмотришь – огромная ненасытная любовь-страсть. Встречи были всё более длительными, но так же проходили без разговоров и заканчивались одним и тем же – она садилась Алёнушкой, а если никого поблизости не было, полулежала, закинув ноги на спинку скамьи. Только собачку, с тех пор как она в кровь исцарапала щиколотки её недавнего спасителя, бегунья брать с собой перестала.

Наваждение. Костя пытался разобраться с тем, что с ним происходит, и не мог. Странно, он чувствовал, что этой женщины недостоин. И ещё ему было её жаль. Очень жаль.

В один не прекрасный день – день действительно не был прекрасным, моросил гаденький, мелкий дождь – она не пришла. Не пришла и в следующие дни, хотя дождя не было, и Костя почувствовал себя ограбленным. И ограбившим. То есть подлецом он особенно остро чувствовал себя, когда приходил домой…

Жена ничего не подозревала, так как вся была погружена в счастливые заботы с Витькой, который не уставал их умножать…