То, что педиатр так легко отказался от предложения о радиосотрудничестве, в перспективе, возможно, коммерчески весьма привлекательного, больно ударило Костю.

– Борис Аркадьевич, я не шучу, я вас ответственно приглашаю. Будете приезжать – за вами пришлют машину – раз в неделю, скажем, в субботу к восьми вечера, и мы будем с вами разговаривать, как сейчас, о чём угодно, о жизни. Без всякой цензуры, любые устные рассказы, отклики на политические события. Поначалу сто долларов за час, в месяц минимум двенадцать тысяч рублей, ведь какое подспорье в вашем нынешнем положении, я бы не отмахивался от такого предложения. Вам надо будет держать себя, готовиться к этой субботе, это – прямая дорога к, так сказать, выздоровлению.

– Костя, можно я пошучу?

– Пошутите.

– Можно плоско? Извините, спасибо, конечно, вчера бы я, конечно, согласился. Но двенадцать тысяч не спасут отца русской демократии… Знаете сколько я получал за визит в Лондоне?

– Борис Аркадьевич, может быть, мне удастся убедить гендира, и будет сто пятьдесят?

– Торг здесь неуместен. Вот и пошутил.

– Двести.

– Нет, Костенька, вчера бы я согласился и на сто рублей, и бесплатно, и сегодня утром бы согласился…

– Что же сегодня случилось, Борис Аркадьевич?

Педиатр опять встал.

– Давайте пройдёмся, Костя, нет, не смогу, ноги что-то барахлить начали, такие вещи лучше сидя рассказывать… Сегодня… Итак, сегодня иду я на Пудовкина, на приём, в дом, где мемориальная доска Тарковскому. Поднимаюсь на шестой этаж, теперь я, слава Богу, благодаря вашей супруге-ангелу и вам несколько цивильнее выглядеть стал, как бабушки у нашего подъезда говорят… И вот домофон, лифт, поднимаюсь, дверь открыта, вхожу в квартиру, всё честь по чести, бахилы, маску надел… И вижу…

Педиатр говорил очень тихо, Косте было неудобно переспрашивать, Борис Аркадьевич как будто почувствовал партнёра и чуть прибавил звук.

– …и вдруг я вижу свою мать, маму мою… Какой она на всех фотографиях, когда молодая была, очень строгая и боевая. Боевая… То есть вот некая молодая мамаша, как две капли воды похожая на мою мать… Я к этому был не готов, совсем не готов… Но иду дальше вслед за мамашей… По коридору – в детскую… На стене театральная афиша, а там – Ара, Ира, Ирина Зыря-нова, понимаете?.. Остановился. Спрашиваю на автомате: это – кто, бабушка младенца? Мамаша говорит: никогда её так не называйте, она у нас ещё практически девочка, никак замуж выдать не можем…

Вроде сознания я не терял, но очнулся на полу, а мамаша эта молодая, волевая командует, кричит: «Мам, иди сюда, педиатр по ходу хлопнулся! Скорую вызывай!»

Я это всё слышу, говорю: «Не надо скорую, просто что-то ноги подкосились… это временно», – как-то сгруппировался, маску снял, достал нашатыря из саквояжа, нюхнул прямо из склянки, а тут и Ирина выходит…

Педиатр открыл свой саквояж, внимательно осмотрел содержимое, так внимательно, что и Костя в него заглянул, но педиатр медленно закрыл его и как-то покойно клацнул замочком…

– Она ничуть не изменилась, ничуть, в кино она давно не снимается, Баулин-то снимался до последнего, до самой то есть смерти, а она – нет, я её по телевизору давно не видел, только в старых фильмах, но выглядела она, клянусь, как тогда в Несебре…

Однако встать всё ещё не могу. Дальше немного как в замедленной съёмке. Взгляды встречаться начали, встретились, я к ней потянулся, а она тоже… оседать стала, узнала, значит, меня.

Дочка, вот боевая: «Ну, жесть, что ж это сегодня за день такой, сплошные обмороки, мам, ты-то чего?..» Я к Ире приполз с нашатырём, она коротко вдохнула его и заморгала, я даже слышал, кажется, как шелестят её ресницы. Очнулась. Я помог ей подняться и потому сам смог встать… Почувствовал её, вспомнил – не прошло и двадцати с лишним лет…

«Эй, товарищ, а не превышаете ли вы свои служебные полномочия?» – дочка строго так спрашивает. Я разомкнул, если так можно выразиться, объятья и помог Ире сесть… «Ничего, ничего, – говорит, – я сама, сама, всё хорошо, просто голова закружилась, спасибо, идите к ребёнку…»

Куда? Да, да, конечно, всё хорошо, всё кружится, но идём к ребёнку… Мальчик хороший, крупный, орёт отчаянно. Смотрю его, результаты анализов просматриваю… Всё двоится, троится, никогда у меня такого не было, но собрался, сфокусировался. Несколько, конечно, нервничаю, одно дело чужие дети, другое, когда… не чужие. Но собрался. Да, высыпания, да, температура… Нет, это – не корь, не краснуха, нет, не они, а то было бы очень неприятно… Взмок даже немножко, то есть мокрый совсем, но собрался… Нет, мальчик хороший. Ни пневмонии, которую подозревали, ни везикулопустулёза не обнаружил. Нет, не обнаружил. Но аллергия какая-то есть, на что? Хороший парень, из-за пустяка, а как организм-то собрался, какой отпор даёт. Животик ему гладил, пульпировал осторожно. Он плакать даже перестал и мной заинтересовался. Смотрит с удивлением, и я на него тоже. Сосредотачиваемся. Смотрим друг на друга, он как будто уже сосредоточился, а я животик всё поглаживаю… И вдруг он закрыл глазки, покраснел, зажмурился, напрягся всем тельцем и… опростался. С таким напором, что подгузник чуть не пробил артиллерист. С удовольствием это дело совершил. И сразу разулыбался, в голос даже засмеялся… «Молодца, доктор, – сказала дочь, – правильно говорят, мужику главное дать просраться…»

Это, Костя, не моя лексика, это лексика нынешнего поколения.

Посмотрел, чем она его прикармливает. Это очень важно. И что сама ест. Спросил про индивидуальную непереносимость, на какие продукты, что любит, что не любит, была ли непереносимость у папаши младенца. Она: при чём здесь папаша? То есть контактов с ним она, оказывается, не поддерживает. А с его матерью? Надо поддерживать. Пусть расскажет, была ли у него лактозная недостаточность, что он в младенчестве любил есть, что не любил. Объясняю, что это не праздный интерес, а крайне важно для здоровья ребёнка. В связи с этим будем строить диету мамочки. Настоятельно посоветовал от груди как можно дольше не отлучать – мама моя больше года меня грудью кормила, и это было абсолютно правильно. А также не нервничать – мамочка нервничает, ну и ребёночек будет беспокоиться, иммунитет, материнскую защиту терять. Минимум год кормить грудью! Дочь начала поднимать брови, ну точно как моя мать когда-то, прежде чем поставить на место, на вид, на горох: «Ладно гнать, доктор, страна советов. В нашем государстве все только советовать хороши…»

Выписал рецепт, а ноги всё дрожат и как будто всё ещё подкашиваются. Сказал, что всё нормально, ничего опасного, но я готов каждый день к ним заходить, а дочка говорит: «Это ещё зачем? У меня никаких денег на “каждый день заходить” не хватит. Сперва напугают до смерти двусторонней пневмонией, а потом выясняется, что пустяки, диета… Я уже две тысячи заплатила Марине Георгиевне, все только вымогают, а не помогают, теперь вам, она сказала, пятьсот надо… Мама, молчи!..»

Говорю: «Я не пугал… Что вы, мне ничего не надо…»

Ирина сказала невпопад: «Какая-то “Санта-Барбара”» – и смотрит на меня удивлённо. И удивление не сходит с её лица.

Она очень хорошо сохранилась, но всё же очень сильно изменилась. Очень. Потухли огоньки, и паруса в глазах нет, растерявшаяся какая-то женщина. Абсолютно родная.

Дочка: «Мам, какая “Санта-Барбара”? Ты-то чего гонишь? Все думают, что мы миллионеры, все хотят что-то содрать, пусть знает, что нам бывает жрать нечего… Вот вам, доктор», – и протянула мне денежную бумажку.

«Не надо, не стоит благодарности», – извинился я, развернулся и пошёл…

Спускался по лестнице пешком, забыл, что лифт есть, еле шёл, шесть этажей с остановками, за стенки хватался. Выхожу на улицу, а там – дочь уже, как и была, в домашнем халате… Каким образом она умудрилась раньше меня спуститься? Ах, да, на лифте. Она шла в сторону улицы Пырьева, как будто выглядывая кого-то. Я пошёл в другую сторону, чтобы лишний раз ей на глаза не попадаться… Иду, знаете, с трудом, в первый раз у меня такое: ноги непослушными сделались. Иду, стараюсь побыстрее, и как будто немного подпрыгиваю, ну это известный синдром после нервного стресса, скоро должно пройти. На меня люди смотрят и смеются. А что смешного, я – не клоун, ну иду немножко странно, чего же смеяться? Женщина какая-то, проходя мимо меня, шепнула: «Бахилы снимите». Да, бахилы. Вот почему я их и не любил надевать, потому что часто забывал снимать. Да и вправду смешно, я даже рассмеялся. Снимал их. Не просто это оказалось в сложившихся обстоятельствах, но кое-как стянул и не знал, куда бросить… Вдруг кто-то сзади меня за рукав пиджака дёргает. Дергает… Я оборачиваюсь, а это – мать моя, дочка то есть, ну надо же всё-таки, какое сходство…

Она смотрит на меня во все свои огромные глазища и говорит вдруг: «Простите меня, доктор… Вы к нам приходите, пожалуйста, вы обязательно приходите, всегда приходите». И всё за рукав пиджака меня дергает…

Люди проходят, оборачиваются. Соседи её, наверное, узнают, удивляются, чего это она в халатике домашнем на улицу выскочила и с каким-то стариком с бахилами плачет. Она всё говорит: «Вы к нам приходите, приходите…»

И вы знаете, я не удержался, я прижал её к себе, прижал изо всех сил: «Приду, приду, доченька…»

Педиатр на этот раз сдержал слёзы, а Костя, удивительное дело, нет. Он встал, отошёл к коляске, почему-то с грустью посмотрел на сына, нашёл в кармане коляски упаковку с бумажными салфетками и громко высморкался.

Борис же Аркадьевич продолжил твёрдо:

– Вот… какой это день, дорогой Константин Викторович… Срочно надо искать работу. Самую высокооплачиваемую… Есть смысл, есть… Моя единственная родная дочь – мать-одиночка! Они – без средств, от Арда ничего, кроме долгов, не осталось – игрок он был, Аре в театре платят мало, кино для неё кончилось, подрабатывает на радио, в Мосфильме на озвучаниях… Тут двенадцатью тысячами не обойдёшься.

Доктор встал, как будто решил полететь.

– Плевать! Все связи возобновлю, всем звонить буду вплоть до Людмилы Руслановны… – мощно задвинул доктор. – Нет крепости, которую бы не взяли большевики! Нет! Нет! Нет!

Косте показалось, что молния сверкнула, хотя небо было совершенно чистое и солнце неколебимо стояло в зените. Но он как будто услышал раскаты грома, как будто сухой ливень обрушился на Сетунь.

На небе воцарилась радуга. Небывалая. Сплошная.

То есть всё небо в сверкающих алмазах, оно стало не только синим, но и золотым, и пурпурным, и оливковым, и малахитовым… Горящим… И вслед за раскатами грома и сухой грозой разразилась музыка, которой он никогда не слышал. Как будто вступили все существующие в мире музыкальные инструменты, как будто окончательная симфония зазвучала…

Да, конечно, показалось – просто глаза заслезились и в ушах что-то зашумело из-за того, что он как-то неудачно высморкался.