Знакомство родителей Зои с Виктором Ивановичем и Елизаветой Алексеевной Лобовыми состоялось вскоре.

Родители и с той, и с другой стороны получили от детей строжайшие инструкции, и на этот раз всё прошло без скандалов. Почти. Домработница Люська, внучка первого садовника академика, оказалась крупной весёлой девахой лет тридцати, она командовала в доме всем и вся. Костя попытался представить, какой же укротитель может такую обуздать. Оказалось, совершенно обыкновенный, он тоже присутствовал на празднике и помогал с шашлыками. А Люська бесподобно расстаралась с закусками. Её присутствие было совершенно необходимым мостиком между «академиками» и «колхозниками». Она не только руководила готовкой, но и вела стол, за который демократично пригласили и её Умара, маленького крепкого мужичка, на которого Люська смотрела как на свою собственность.

Он, конечно, никаким укротителем не был, а работал в Успенском как раз садовником у какого-то богатого сородича и был готов жениться на Люське. Леопард там когда-то, правда, был, но его давно сдали в зоопарк – пару раз вырывался из клетки и беспощадно резал амалхановских коз…

Одно было печально, Морган совсем состарился. Уже не бегал, не гавкал, только ходил и зевал.

И фамильные хрусталь и фарфор были выставлены на стол, и академик с портрета смотрел ласково, и его жена – весело, и закуски самые разнообразные Люська наготовила. Мария Петровна влюблёнными глазами ела Костиного отца и сыпала комплиментами в адрес умельца, мастера на все руки. Хотя, конечно, «колхозники» – особенно Елизавета Алексеевна – стеснялись «академиков». Профессор в этом комплоте тоже несколько потерялся, пил грузинское вино и печально улыбался. Теперь он получил российский грант на разработку темы участия инородцев в строительстве государства Российского – проблематика куда более позитивная, не такая конфликтная, как предыдущая.

Дамы тоже пили бы вино, но их поразила лобовская вишнёвая наливка. Конечно, пели. Данила Иванович с Зоей дуэтом исполнили несколько песен Вертинского. Костя просил, чтобы Зоя спела с отцом «К чему нам быть на “ты”?», и они спели её, и опять его страшно тронуло: «Пожалуйста, не уходите», потом гитару взял Виктор Иванович, настраивал её, кашлял, но петь не решился.

Для него была устроена отдельная экскурсия по дому, вокруг дома и под ним. Костя с отцом ползали там с фонариком. Результата этой экскурсии взволнованно ждала Мария Петровна. Виктор Иванович осмотрел крыльцо-веранду, забирался и на второй этаж, и на чердак. Потом спустился вниз, на первый этаж – а Костю заставил ходить по второму этажу – долго слушал скрипы. Мария Петровна смотрела на него как на спасителя-врача, который вот-вот определится с диагнозом и назначит спасительный курс лечения. Виктор Иванович определился.

– Открытую веранду…

– Крыльцо, – уточнила Мария Петровна.

– Да, крыльцо поправим. Кто вам его делал?

– Это ещё до меня.

– Странно, дом отличный, венцы в порядке. Непонятно, почему крыльцо-то сгнило. Вы зря его закрываете, пусть под ним ветер гуляет, дерево должно дышать. Мы его поправим с Костей. У вас болгарка есть?

– Есть, нет. Ах, вы имеете в виду такую пилу? Не знаю, найдём… Вы сейчас хотите? – с тайной надеждой спросила Зойкина мать.

– Нет, по-хорошему здесь день работы, как-нибудь в субботу приедем и сделаем.

– А дом, а скрип?

– Дом ещё лет пятьдесят поскрипит, не меньше, хорошо делали люди, очень хорошо.

– А скрип?

– Скрип – это да. Это по-хорошему бригаде пару месяцев работы. Дом надо разобрать, все перекрытия поменять и бетонировать… Хотя дерево в хорошем состоянии, стропила, балки, даже жалко разбирать. Мы с Костей вдвоём не сможем. Тут бригада нужна, и не таджиков, а строителей. Но не советую. Пусть поскрипит, мы поскрипим, и дом поскрипит.

– Ах, какой ужас, – разочарованно вздохнула Мария Петровна. – А если пропитать чем-нибудь? Олифой? – сватья вдруг проявила креативную осведомлённость.

Виктор Иванович кашлянул.

– Тогда всё олифой провоняет, вы задохнётесь здесь, столько олифы нужно, и всё равно мебель выносить, паркет снимать, если делать эту… – Виктор Иванович слово «глупость» не произнёс.

– А всё-таки как-нибудь нельзя, чтобы ничего не выносить, ничего не вскрывать, но чтобы не скрипело?

Стянуть как-нибудь? Стяжку сделать? – предложила вдруг Мария Петровна.

– Веранду сделаем, – начал подкашливать Виктор Иванович, – а за дом не возьмусь. Жалко, и его, и вас, венцы отличные, несущие балки, стропила тоже…

– Нельзя? – Мария Петровна как-то вся опала, не веря.

– Можно, но надо всю мебель выносить, паркет вскрывать, дом разбирать, крышу, конечно, снимать… Легче и дешевле новый дом построить, земля есть, но у вас и этот отличный, хорошо до войны строили, материал хороший, мастера всё по уму делали, не то что сейчас… – начал уже раздражаться и повторяться Виктор Иванович.

Тут вмешалась проходившая мимо с соусниками для шашлыка Люська.

– Ты, Марьпетровна, как бультерьер, вцепишься в человека, сказали тебе, и я тебе говорила, и все знающие люди говорили. Только разбирать дом! Вот баба глупая. Данилваныч зовут шашлык кушать.

На «бабу глупую» Мария Петровна, окончательно потеряв, видимо, свою хрустальную мечту об избавлении от скрипов, которой жила много лет, откликнулась грубо: «Сама прошмандовка».

– Я прошмандовка? Да я горблю на тебя, дуру, всю жизнь. Замуж хотела выйти, ты не дала. Раньше хоть Данилваныч ко мне захаживал, но ты скандал устроила… Ни себе, ни людям! Дай пожить хоть раз в неделю и не канючь, дурёха старая.

В комнату вбежала Зоя и прошипела: «Мама, Люся! Вы что?»

Виктор Иванович вышел из остолбенения только на крыльце. Благоразумно решил: всё, что он слышал, ему послышалось – дома у него никакой обсценной лексики не допускалось – такого не может быть; значит, и не было. Показалось.

Расселись на поляне у мангала. Сидя на раскладных пластиковых креслах у костра, прямо с шампуров шашлык с удовольствием поедали Люська, Умар, Зоя и Костя. А старшие – за столиком в беседке с ножами и вилками. Тут все (кроме Виктора Ивановича, который совсем не пил) с удовольствием отведали и мингрельского вина оджалеши.

Мария Петровна всё же никак не могла смириться с тем, что лишилась смысла жизни, места себе не находила и, несмотря на строжайшее запрещение дочери, заговорила о политике – нужна ей была какая-то эмоциональная компенсация. Чёрт её дёрнул сказать что-то неуважительное о Шолохове. Виктор Иванович закашлялся, и не стал бы он поправлять им крыльцо, если бы не вмешался Данила Иванович, который вдруг спросил: «Муся, как там наша утка?» Мария Петровна вздрогнула и перевела разговор с Шолохова и Солженицына на ужасы приватизации на Рублёво-Успенском направлении.

Быстро стемнело.

На небе проступили звёзды. К ним устремились искры костра.

Костя решил прогуляться до ветру, компанию ему составил понурый Данила Иванович, он увёл его в лес, подальше, чтобы их не было видно от беседки.

Костя повернулся, чтобы двинуться назад, и ахнул:

– Боже ж ты мой!

– Да, чудо, – сказал Данила Иванович, – каков вид! Действительно, отсюда, из тёмного леса, беседка, в которой горел электрический светильник, и поляна, освещённая костром, смотрелись островком счастья. Тёплым и уютным в тёмном холодном пространстве.

– Вот это – настоящая Николина гора. Звёзды, сосны, костёр, покой… – сказал Данила Иванович.

Когда они вернулись к костру, сказка сделалась былью. Странной какой-то.

Вынесенный Умаром магнитофон разражался грузинской танцевальной музыкой. Джигит под аплодисменты мастерски в танце топтал поляну вокруг костра. А рядом с ним лебедем плыла Люська, но больше походила она на большую утку. Зато чудесной птицей показала себя Зоя. Вот она плыла так плыла – летала, не зря в детстве занималась танцами. Между ней и Люськой случилось даже какое-то соревнование. Люське не нравилось, что Зоя её перетанцовывает, и она даже стала поталкивать Зою… А Умар разошёлся, скакал вокруг костра, перебирая ногами, яростно крутя локтями. Зоя звала Костю поучаствовать в танце, но Костя отказался – странно гарцевать перед женщиной, с которой и так спишь. И вообще как-то неуместно смотрелась эта лезгинка на Николиной горе. Костю нехорошо поразило, как Зоя включилась в танец, с каким удовольствием она летала вокруг Умара, элегантно увёртываясь от «соперницы».

– Раньше здесь были другие костры, – сказал Данила Иванович и ушёл в дом.

Танец завершился аплодисментами, особенно воспламенилась Наталья Петровна.

– Ну, Умар, ну, джигит, настоящий Махмуд. К нам лет тридцать назад часто заезжал Махмуд Эсамбаев, – пояснила она Виктору Ивановичу, – как он танцевал танцы народов мира, божественно.

Виктор Иванович стал кашлять, благодарить хозяев, раскланиваться и собираться домой. Уговорить его остаться ночевать не удалось. (И слава Богу!) Костя открыл ему ворота, и на своих стареньких «жигулях» отец отправился в Лобню. На прощанье уже за воротами он остановился, сказал сыну загадочно:

– Не моё всё это, лишнее. Сто соток! Дом чрезмерный, здесь детский сад разместить можно. Буржуи! Чтобы всё это содержать в порядке, нужно очень много сил и денег. По-хорошему, минимум три работника, чтоб постоянно жили и работали здесь… Крыльцо сделаем, и так по мелочи тут есть чем помочь, но это всё ты сам сможешь. А по-хорошему… – но не завершил, на прощанье обнял сына, что делал крайне редко, и родители уехали.

Ночевали Зоя с Костей на втором этаже, в той самой спальне, где когда-то «проектировали» Марию Петровну. Сталинские эмки им не мешали, но скрип – да, очень. Казалось, что от их малейшего движения скрипит не только кровать, но и весь дом. Окна спальни выходили на капитальную сторожку садовника, где жила Люська. Там ничего не скрипело, но звуки доносились такие, что было не до сна. Люська громко и тяжело дышала, посему молодые уснуть не могли. Потом она стала не только дышать, но и ахать, да так настырно, что и Костя с Зоей наконец решились тихонько «поскрипеть». Тихонько не получилось, хотя была надежда, что Люська их заглушает. Потом на некоторое время в сторожке стало тихо, а скрип остановить было уже никак нельзя. Нет, можно. Его остановил дикий Люськин вопль. На самом интересном месте, и Костя понял Петра Никодимовича. Крики сменились ударами: хрясь, хрясь. Как будто обухом топора разбивают костные сочленения крупного рогатого скота.

– Он её убивает! – испугалась Зоя.

Костя бросился надевать штаны, чтобы спасать Люську. Зоя глянула в окно и в рассветном тумане увидела страшное. Но не то, что ожидала. Распахнулась дверь сторожки, и оттуда вылетел и упал на землю окровавленный, полуголый Умар. Он с трудом встал на ноги и, как нищий, пошёл с протянутой рукой к сторожке, другой рукой он держался за пах: «Люсенька, извини, прости, пожалуйста!..» В его сторону полетела одежда и прицельно в голову – ботинки. В проёме двери стояла Люська. Голая, простоволосая, белокожая. В лунном свете сказочно смотрелись её мощные бёдра и не обвислые совсем ещё, горизонтально торчащие груди. Она стояла, расставив ноги, руки в боки, точнее, кулаки в бока. Зоя ладошкой тотчас закрыла Косте глаза, видимо, потому, что телом домработница была полной противоположностью Зое. И Костя не увидел, а только услышал Люськино:

– Ишь чего удумал! Вот ты какой, Умарчик! Вон отсюдова, козлина!

И громко хлопнула дверью. Зоя сняла ладонь с Костиных глаз, и он увидел, как Умар суматошно надевал брюки, рубаху, обувь, громко шепча что-то на своём языке. Сильно хромая и держась за пах, он подошёл к калитке, поднял большую старинную щеколду, открыл и перевалился за пределы участка.

– Что он с ней сделал, что она его так?.. – спросил Костя Зою.

– Не знаю, – ответила Зоя и вернулась в постель, – иди ко мне, мне страшно…

Костя открыл окно. В комнату вместе с соловьиным щёлканьем вошла речная свежесть, Костя хотел закурить, но не решился нарушить сказочную чистоту воздуха, пришедшего от Москвы-реки.

Он увидел Данилу Ивановича в пижаме, который быстро прошёл к калитке, поднял и опустил щеколду, для верности два раза повернул ещё и круг замка. После чего стремительно и бесшумно прошёл к сторожке, постучал в окно, дверь открылась, и он исчез во тьме проёма. Костя ещё немного постоял у окна, он не исключал, что сейчас и профессор вылетит на двор. Нет. Зато к сторожке, шатаясь, подошёл Морган, очень громко и грустно зевнул. И прилёг на крылечке.

– Ну, Костя, Костенька, иди ко мне, иди… – шептала Зоя.

– Ты хорошо сегодня лезгинку танцевала…

– Не лезгинка, а картули, грузинский танец. Тебе понравилось?

– Очень. Лучше Люськи.

– Костик, ну мне просто очень захотелось, я так давно не танцевала… Что-то не так?

– Всё так.

– Костенька, прости, я больше никогда не буду…

– Почему? Будь.

– Ну иди же ко мне, входи скорее…

В отличие от Петра Никодимовича образца сорок шестого года, пережитый стресс на Костю никак не повлиял.

Потом, когда родился Витька, Зоя посчитала, что «спроектирован» он был именно здесь, на втором этаже со скрипом, и, возможно, именно в эту ночь. Правда, похожим малыш стал не на отца Кости и не на Костю, а на Данилу Ивановича…

А следующее утро было обыкновенным. Единственным человеком в доме, который ничего ночью не услышал, оказалась больше всех ненавидевшая скрипы Мария Петровна.

За чайным столом она очень удивилась, что нет Умара.

– Где он, наш джигит, наш танцор, наш Махмудик?

– Мудик в свой Джигитистан отправился, – ответила Люся, ставя на стол эмалированную кастрюлю с геркулесовой кашей. – Не хрена ему в барском доме делать. Тут люди интеллигентные, профессора, не многожёнцы какие-нибудь…

– Так он женат?

– И дети есть, четверо. И жён тоже, одна на родине, а ещё одна в Успенском… Гадский папа.

Первому половник тягучей, пахучей каши Люська налила Даниле Ивановичу.

– Овсянка, Данилваныч, очень пользительная для здоровья…

– Спасибо, Люсенька, ты очень любезна, – ответил Данила Иванович.

– А что ты так радуешься? Что это вы все такие довольные? – заподозрила что-то Мария Петровна. – Я ночей не сплю, думаю о доме, о вас, а вы веселитесь тут.

– Ну что поделаешь, если нам хорошо, мамочка? – спросила Зоя.

– В моём доме всем хорошо, кроме меня! Меня здесь никто не понимает, никто не любит, все думают только о себе! – Мария Петровна швырнула салфетку и вышла из-за стола.