Его с детства доставали: «Вот растёт для Кости невеста». Ларка ещё в пеленках была, а уже невеста.

Водил её, первоклассницу, в школу, потом новостройка оттяпала четную сторону их деревенской улицы, и Ларисины родители получили отдельную квартиру в большой Лобне, Костя стал видеть Ларку реже. Институтская жизнь отдалила воспоминание о «невесте». Оно оживало, когда Костя встречал её в Лобне, и он не мог не отметить, как она растёт и преображается. В последний раз запомнил её вдруг сильно вытянувшейся, немного неуклюжей, взрослеющей, к самой себе ещё не привыкшей.

Когда Костя уже работал на радио, он встретил её на дне школы, куда его зазвали как именитого выпускника. Давно он её не видел и потому не сразу узнал. Увидев Костю, она – да, вспыхнула. И среди многих стоящих у школы выпускников нельзя было не обратить внимания на этот всполох. Огненное пятнышко.

Уже не девочка, которую можно безнаказанно погладить по голове и спросить: как дела, невеста?

– Привет, невеста, как дела? – всё же спросил Костя и не удержался от восхищённой констатации: – Как же ты выросла.

– Мне уже девятнадцать лет, а всё невеста! – с некоторым укором, даже вызовом сказала она. И за её словами стояло: «Ну и где ты? Ты соображаешь или нет, что такое девятнадцать лет? Видишь, какая я стала?» Да, стала она какой-то угрожающе красивой. Нет, не вульгарной, а этого добра в Лобне развелось много… Про двух пришедших на школьный вечер девиц говорили, что они заработали бабки на свои ботфорты, норковые шубки поверх декольте – на Ленинградском шоссе. Лариса была одета совсем не вызывающе, кричаще скромно: очень обыкновенные сапожки, брючки, курточка, немодная чёлка. Необыкновенным, вызывающим было всё то, что никакой одеждой скрыть было нельзя; кричало то, чем её одарила природа. Кто бы мог подумать…

– Тебя не узнать.

– Я учусь в строительном техникуме, – отрапортовала с некоторым вызовом Лариса.

Техникум в городе был один, и именно строительный. Вторым планом прозвучало: «Ты же знаешь, что парней там больше, чем девчонок, и ты знаешь, какие теперь парни, так что не зевай».

Костя зевать не собирался, мешало только то, что в случае чего на Ларке придётся жениться. В его планы никакая женитьба не входила. Рано ему об этой ерунде думать, а если уж думать, то жениться он будет на москвичке.

– Ну и что мне с тобой делать? – Костин второй план растолкал все остальные и вырвался на первый.

– Всё, – просто ответила Лариса.

– Всё? – не поверил Костя.

– Всё, – согласно кивнула она, – всё, что хочешь.

Костя понял, что она не шутит.

– И что мне за это будет?

– Ничего.

– Ничего?

– Потому что я люблю тебя, Костенька… Вот сказала. Она произнесла это очень легко, как нечто всем хорошо и давно известное, как совершенно нормальное объяснение её такого не очень нормального поведения…

– Где? – хрипнул он несуразный вопрос.

– У меня дома. Ты знаешь, где он.

– Я знаю. – Костя кашлянул. – Мне тут выступить надо на торжественном собрании…

– Выступишь, и пойдём.

Лариса стояла перед ним как будто голая, как будто готовая на всё. И смотрела на него жертвенно покорными глазами.

У Кости пересохло в горле, а ладони стали мокрыми.

– А Сергей Игнатьевич, тётя Надя?.. Как поживают? – спросил Костя, вспомнив про её родителей, и покраснел.

– Папа с мамой в отпуске, к родным уехали во Владимир.

На радиостанции у Кости всякое уже к тому времени бывало, но такого мощного приступа ответственности Костя в себе не помнил. Ответственности, столкнувшейся с полной безответственностью. А главное, такого внезапного предложения не от московской шалавы, а от лобненской «невесты»…

Костя бестолково и путано выступил на торжественном собрании, шепнул удивлённой директрисе, что скоро вернётся, спустился из президиума в зал, посидел немного в последнем ряду, обмениваясь рукопожатиями и приветствиями с теми, с кем не успел ещё обменяться. Потом, склонив голову, чтобы не привлекать к себе внимания, вышел из актового зала, как будто на минутку, как будто покурить.

Родная школа, десять лет строгого режима… но теперь было не до ностальгии. Где она? Ларисы не было ни в вестибюле, ни на школьном крыльце. Там всё ещё курили две выпускницы, работающие на Ленинградке. Совесть какая-то у них ещё осталась – актовый зал своим присутствием они осквернять не решились. Из обрывков их разговора Костя понял, что Лениградка для девиц этих давно пройденный этап.

Где Лариса? Почему её нет? Костя достал сигареты и нервно закурил в сторонке. Да, так тогда говорили, но закурил он действительно нервно и действительно в сторонке. Потом что-то заставило его выйти из школьного двора и оглядеться по сторонам. И он увидел Ларису. Она стояла метрах в ста и ждала, когда он её заметит. Увидела, что он её увидел, и пошла не к нему, а к своему дому, и он пошёл за ней. Костя у них несколько раз бывал с родителями и помнил, что их квартира на втором этаже, если подниматься вверх по лестнице, первая слева. Догнать Ларису он не смог, но, видимо, и не надо было догонять. Перед тем как войти в свой подъезд, Лариса обернулась, посмотрела на Костю и скрылась за парадной дверью. Она не хотела, чтобы их видели вместе, умница.

Пришлось постоять в отдалении, пережидая, пока парни с девчонками, пившие пиво на скамейке перед её подъездом, его не допьют и не пойдут за добавкой. Как только это случилось, Костя стремительно пересёк детскую площадку и вошёл в подъезд. По ноздрям ударил мощный кошачий дух. Он вспомнил, как всякий раз тётя Надя жаловалась на кошатницу Таську, получившую квартиру на первом этаже. Когда кошки жили в её деревенском доме, всё было нормально, да и кошек этих было немного, спуску им не давали соседские «злые собаки», а главное, бездомные псы, то и дело совершавшие набеги на посёлок. А в городском доме кошки «на радость соседям» расплодились. Как ни пытались с ними и Таськой бороться, ничего не получалось…

Костя поднялся на второй этаж, подошёл к ближней двери, взялся за ручку, дверь легко подалась. Быстро зашёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Подумал, что её надо закрыть на ключ, разобрался в замке и сделал два поворота, чтобы наверняка. Снял куртку, пристроил её на вешалке в прихожей.

В квартире было темно и тихо. Пахло чистотой, что было особенно приятно после кошачьего духа. В ванной шумел душ. Он разглядел на полу в прихожей аккуратно поставленные задниками к нему тапки, снял ботинки и вступил в приготовленные для него эти большие меховые шлёпки.

Послушал переменчивую музыку душа, то затихающую, то усиливающуюся в зависимости от того, на какой участок тела направлен смеситель. Прямо был проход на кухню, но Костя пошёл налево – в комнаты. Туда, где брезжил свет ночника. Но не дошёл. Душ затих, слышно стало, как тикали знаменитые тёти Надины настенные часы, старинные, доставшиеся ей в наследство от деда – их всё время с удовольствием перебирал и чинил Костин отец. Дверь ванной открылась, в светлом проёме появилась женская фигура в махровом белом халате, она неслышно приблизилась к Косте.

Без каблуков Лариса не была такой высокой, как показалась у школы.

Она остановилась, он сделал движение к ней, но она уклонилась, быстро и тихо сказав:

– Иди в душ, я тебе там полотенце и халат приготовила.

– В душ, – в ответ шепнул Костя.

В ванной всё было как и у них дома, отец поставил соседям к юбилею дяди Серёжи отличную немецкую сантехнику, а уж за стерильную чистоту отвечала тётя Надя, а теперь Лариса.

Он разделся, в соответствии с предложенной общей аккуратностью сложил в стопочку на бельевой тумбе свои джинсы, сверху свитер, рубашку, трусы. Носки, подумав, повесил на блестящее горячее звено полотенцесушилки. Встал в ещё тёплую от Ларисы ванную, закрыл полиэтиленовую занавеску в больших розовых розах, отрегулировал под свой рост направление смесителя. Немецкий, все краны крутятся в одну сторону. С шумом пошла вода. Он выдавил шампунь на влажную ещё губку и прошёлся ею в первую очередь по тем местам, где растут волосы. В отличие от Лупанова, они росли у него только там, где и у большинства жителей России. Мыть ли голову? Мыть, стрижка короткая, высохнет. Подумал о предстоящем. Включил холодную воду, снял смеситель и беспощадно направил на тот орган, который живо откликнулся на эти думы. Постоял немного под холодным душем, потом замёрз и включил горячий… Закрутил краны. Раскрыл розовую шторку и переступил на мягкий ворсистый коврик, на котором три минуты назад стояла Лариса. Яростно растёр себя полотенцем. Им же промокнул запотевшее стекло зеркала, увидел себя и спросил: «Что ты здесь делаешь, подонок?» Подонок глупо улыбнулся и ничего не ответил, прошёлся гребешком по голове. Всё вроде. Халат был великоват, надел, подпоясался и вышел.

В дальней комнате мерцал ночник.

Туда.

Не ночник, а свечка. В комнате Ларисы, в которой Костя никогда не был, он увидел довольно узкую тахту, для постельных сцен малопригодную. Лариса лежала под одеялом на левом боку, уткнувшись в стену.

Не снимая халата, он прилёг под одеяло к Ларисе, почувствовал грудью её горячую спину, понял, что она халат не сняла… До чего же неудобная тахта, но ничего, не спать же он сюда пришёл.

Он попробовал под одеялом запустить руку между стеной и Ларисой. Одной рукой она крепко придерживала халат на груди, другой в низу живота. Костя попытался нежно преодолеть эти преграды и коснуться её тела. Нежно не удалось. Вообще не удалось. Тогда он вытащил правую руку и попробовал зайти сзади, где вроде преград не было, но их оказалось ещё больше – Лариса так крепко сжала колени, что и тут ничего не удавалось. Пришлось работать с тем, что было. Целовал спину, шею – через ткань халата. Для этого он слез с тахты и постепенно стянул с Ларисы одеяло.

С её халатом Костя намучился.

– Лариса, какая же ты стала красивая, – говорил он дежурно ласково.

– Мне холодно, – был строгий ответ.

Он опять прилёг к ней и укрыл себя и её одеялом. Наконец удалось нащупать на её стороне неохраняемый узел пояса халата, перетянуть его на свою сторону и развязать. Большое дело. Получилось вытащить правую полу её халата к себе. А вот попытка развернуть Ларису на спину не удалась. Зато удалось вынуть её правую руку из рукава халата.

Это была большая победа. Освободилась спина, плечо и шея… Кожа оказалась исключительно нежной и горячей. Пытался пробраться губами к ключице, но пока не удавалось. Ничего, нет крепости, которую бы не взяли большевики, как говорил отец, когда сталкивался с каким-нибудь агрегатом, который привести в рабочее состояние казалось невозможно.

Лариса начала понемногу двигаться и подавать звуки.

– Не надо, ну что ты, зачем ты…

Вдруг сказала: «Жарко», – и, глубоко вздохнув, она сама повернулась на спину, из-за чего Косте пришлось срочно ретироваться на пол. Большую часть прелюдии он провёл стоя на коленях, почти до крови стёр их о прикроватный коврик. Зато теперь в его полном распоряжении было её лицо.

Чистый лоб – что удивительно для девушки, не живущей половой жизнью. Попробовал поцеловать в губы, но она зачем-то сжала зубы. Вдруг разжала, открыла глаза и поделилась озорным признанием:

– Я никогда не целовалась, – и опять закрыла глаза…

……………………………………………………………………………

. . . . . . . . . . . . . . . .

За мгновение до победного вторжения она непонятно как выскользнула из-под него, оттолкнула и оказалась сидящей на подушке, поджав к себе ноги, коленями закрывая грудь.

– Ты… чего? – спросил Костя, измученный осадой и крайне раздосадованный.

– Не знаю, – откликнулась Лариса и пожала плечами, – я не знаю.

– Ведь ты же говорила – всё.

– Говорила.

– Ну что же ты? – сдерживая себя, спросил Костя и попробовал вернуть её в то положение, в котором она только что так удобно находилась.

– Нет, – вдруг совершенно определённо ответила Лариса, не дав себя сдвинуть с места. – Я так не могу.

– Как так?

– А вот так! – Это она произнесла зло и отчётливо.

– Я тебя не понимаю, девочка.

– Не понимаешь девочку, а лезешь в неё, какой же ты гад! – Она утирала слёзы, поправляла волосы, падающие на её лицо. – Ведь я же люблю тебя, я жить хочу с тобой, всю жизнь жить. Я маму твою очень люблю, папу, с сёстрами у меня хорошие отношения, я дом ваш люблю… Я бы тебе детей родила, я бы много родила, я бы куда угодно за тобой, как ниточка, – она плакала, – за иголочкой. Я хозяйственная, работящая, я тебе там еды наготовила, вкусной… У нас все уже… даже самая некрасивая Наташка Курдюмова и то от чучмека какого-то забеременела…

– Лара, милая, ты хочешь, чтобы я на тебе женился? – спросил Костя, чтобы удостовериться.

– Да, да, да, именно этого я и хочу. Чтобы с этого дня вместе на всю жизнь, а что тут такого? Я очень этого хочу, я хочу этого больше всего на свете. Я не знаю, что будет со мной, если ты на мне не женишься, я умру, ты понял? Потому что с детства люблю тебя и думаю о тебе каждую минуту. Я когда узнала, что ты будешь сегодня на вечере в школе, решила: сегодня или никогда. Чуть с ума не сошла, когда увидела тебя, мне чуть плохо не стало. Я не знаю, что с этим делать, Костенька…

Костя встал, поцеловал Лару в солёную щеку. Пошёл в ванную, увидел в зеркале своё несчастное лицо и сказал ему: «Ну и слава Богу!» Оделся и вышел в прихожую. У входной двери в белом халате стояла Лариса.

– Я там наготовила… Обед… Для тебя… Покушай хотя бы, я готовила, старалась.

– Лариса, понимаешь… Прости меня… Тебе другой человек нужен. Ты лучше меня… – мямлил Костя.

– Пока не поешь, не выпущу, – вдруг так же твёрдо, как только что отказала Косте, сказала Лариса.

– Ну хорошо, – согласился Костя, удивившись тому, что подчинился ей.

– Пошли на кухню. Я – быстро, мне только подогреть. Стол там был уже, оказывается, сервирован. Перед походом в школу она всё приготовила. Была уверена, что он придёт.

Всё как в ресторане, тарелки, вилки, ножи, ложки, большой бокал, бокал поменьше, рюмка. Полотняные салфетки. Лариса вытаскивала из холодильника кастрюльку с первым и сковородку со вторым. На стол выставила закуску.

– Тут салатик овощной, вот рыжики солёные, сами собирали с папой… Может, рюмочку с устатку?

– С устатку? – криво усмехнулся Костя. – Нет, спасибо.

– Ну и хорошо, – Лариса убрала вынутый было графинчик. – Но всё равно закусочки покушай, всё с нашего огорода. Нам землю выделили, хотим дом строить, не можем мы без сада, без земли… На первое борщ украинский…

Она села напротив и смотрела, как Костя ел. Взгляд не убитый, не покорный, здоровый, сильный…

– Вкусно… – говорил Костя.

– Правда?

– Святая правда.

Часы мощно пробили пять раз. У Кости было ещё два часа на всё про всё. Он может ещё успеть даже на торжество в школе…

– Ты думаешь, наверное, что я дура полная, книжек не читаю, думаешь, я всю жизнь о строительном техникуме, о бухгалтерском учёте мечтала? А я радио твоё слушаю, всё-всё понимаю, даже как-то хотела в эфир позвонить, один раз дозвонилась, когда ты там с какой-то тёткой беседовал. Дозвонилась, но так сердце забилось, что ни слова выговорить не смогла…

– А что ты хотела сказать?

– Что дура она, та, с которой ты говорил, умная, но дура. И Лупанов твой мне нравиться перестал. Скользкий он какой-то, двуличный…

– Ну, это спорный вопрос.

– Спорный, да, дура я?

– Нет, конечно. Ты – умница и готовишь чудесно…

– Дура, потому что сперва надо было тебя накормить, дура!

– Ларочка, какая же ты прелесть, как же я тебя люблю…

– Во-от, правильно… – перестала ругать себя Лариса, – ну, дальше, давай исправляйся…

– Как сестру.

– Да, дура, надо было сперва накормить… Борщ понравился, брат?

– Чудо.

– На второе… Чего ты хочешь?

– А что у тебя есть?

– Котлеты домашние! Пойдёт?

– Пойдёт.

– Уже шкворчат. Говяжьи, с кинзой и кардамоном, по книжке делала…

Костя смотрел на Ларису восхищёнными глазами и говорил:

– Лар, ты сестрёнка моя, ты хорошая, ты лучшая, яблочко ты наливное, вот ты кто, оставайся такой всегда, а?..

– Останешься с вами. Ну, как котлетки? Мясо настоящее, соседи привозят, парное…

– Угу.

– Морс брусничный на запивку, сами ягоду собирали у озера, ты знаешь где. Помнишь, я была совсем маленькая, и ты меня с собой брал ягоды собирать?

– Помню.

Костя помнил, дядя Серёжа с тётей Надей куда-то уезжали на выходные, и мать Ларису днём оставляла на него, и он таскал её всюду за собой. Потом в доме решал задачки, а Ларка сидела в комнате так тихо, что он о ней забывал. Потом подхватывался: где она? А она сидела в углу и смотрела на него.

– Чай, кофе? – вдруг, подмигнув, как будто на что-то намекая, спросила Лариса. В белом махровом халате на голое тело, раскрасневшаяся, живая, родная, дура лобненская…

– Кофе, – тоже игриво ответил Костя.

– С коньячком?

– А давай!

Лариса пошла в комнату, Костя посмотрел ей вслед и подумал, что он её сегодня обязательно трахнет, кровь из носу.

Лариса вернулась с бутылкой дагестанского коньяка и налила Косте рюмку. Поставила ещё рюмку и налила себе.

– Ой, чуть не забыла, – вынула из холодильника вазочку с тонко нарезанным лимоном. – Лимон на заедку! Выпьем! За что?

– За тебя, моя хорошая!

– Не твоя, – поправила Лариса.

Как же ей идёт румянец. С ума сойти. Глаза шальные. Почему такие девушки не работают на радиостанции? Их убивают на дальних подступах…

– На брудершафт? – предложил Костя.

– На брудершафт я боюсь… Я и так, когда на тебя смотрю, слабею, а тут ещё брудершафт… – а смотрела на Костю без робости, смело.

Лариса выпила полную рюмку.

– Ух, ух, горит! – отдышалась и запила огонь морсом из Костиного бокала. – Ну?

– Что ну?

– Я опьянела. Сейчас песни петь буду… Как вы с дядей Витей хорошо поёте, а когда сёстры присоединяются, вообще красота, вся улица заслушивалась.

Костя как раз немного стеснялся этих песнопений. Но когда отец затягивал, всегда проявлял солидарность…

– Женишься? – спросила Лариса серьёзно.

– Яблочко наливное… Не могу обещать, – серьёзно ответил Костя, – зачем я тебе? Тебе жизнь надо посвятить, всю жизнь, а я – эгоист, только о себе и о работе своей думаю.

Он встал.

– Ну и думай.

И она встала.

Костя утёр салфеткой губы и лоб. Сделал шаг к ней…

Она – шаг от него. Ещё шаг, ещё. Она отступала в спальню… Потом перестала отступать.

……………………………………………………………………………

………………………………………………………

…когда оба, кажется, окончательно забылись, когда оставалось ещё одно, последнее внедрение, которое должно было кончиться яростным мужским извержением, она неожиданно твёрдо сказала: «Не в меня!» – и опять выскользнула из-под него, и Костя кончил в тряпочку, в которую превратилась большая белая с кружевными оборками салфетка, которую она предусмотрительно положила на простынь.

Зоя со жгучим любопытством наблюдала Костины колики и сказала:

– Надо же…

Потом вдруг радостно призналась Косте:

– Ты знаешь, я ужасно проголодалась.

Бескровная революция… – подумал Костя, – н-да, девушка… он стопроцентно был уверен, что она – девица, – блин, блин, блин!

Не надевая халата, она побежала на кухню, вернулась оттуда с блюдцем, на котором лежали маленькие бутербродики с красной икрой, села на пуфик перед трюмо. Свеча погасла, и Лариса включила ночник.

– Хочешь? Я про них совсем забыла.

– Нет, – ответил Костя.

А Лариса стала жадно есть бутерброды, а глазами – Костино тело.

– У тебя кто-то был? – спросило тело.

– А у тебя никого не было? Тебя с разными видели…

Преподаватель танцев был… – говорила она, жуя, – все думали, что он только мальчиками интересуется, я его не опасалась, а оказалось, не только мальчиками, врасплох меня, гад, застал. Аборт я делала… в Москве, чтобы отец не узнал. Я тебя люблю, Костенька.

Она закончила с бутербродами, вытерла губы, бросила на трюмо салфетку, подняла руки к потолку и потянулась, её груди дрогнули, какие же у неё маленькие соски, изюминки… Костя смотрел на неё, и она ничуть не стеснялась, наоборот, радовалась тому, что она совсем нагая, а Костя её рассматривает. Потом повернулась спиной и тоже потянулась, даже встала на цыпочки и покружилась немного балериной, потом подпрыгнула. Когда она приземлилась, и груди подпрыгнули. Да, яблочко налилось. Балерина она была никакая, но женщина… в перспективе выдающаяся.

– Любишь танцевать?

– Больше всего на свете. Нравится? – спросила Лариса.

– Да, – соврал Костя.

– Женишься?

Костя ничего не ответил.

– Ну и зря, – казалось, уже не очень огорчилась Лариса.

Она присела рядом с тахтой, примерно так же, как недавно возле неё располагался Костя.

– Глупенький, – жалобно засюсюкала Лариса, обращаясь совсем не к Косте. – Такой был большой, страшный… Теперь смешной, беспомощный. Можно я его потрогаю? – спросила она у Кости.

– Трогай, – её сепаратные переговоры с частью его тела ему не понравились. Какая-то пошлятина…

– Ма-аленький, глупенький, – не обращая внимания на Костю, говорила Лариса, – никто тебя не пожалеет… можно я тебе подарок сделаю?

– Какой? – недовольно включился Костя. У него был опыт общения с одной девицей, упорно сохранявшей в неприкосновенности свою девственную плеву, но отнюдь не брезговавшей дружеским минетом. Ему неприятно было думать, что этот опыт у Ларки с преподавателем танцев был.

Подарком оказалась упаковка презервативов, Ларка очень заботилась о предохранении…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Старинные часы вдруг страшно заскрежетали перед тем, как отбить очередной час, Костя поглядел на свой хронометр и чуть не подпрыгнул.

– Всё, пора.

Лариса накинула халат и, немного шатаясь, пошла его провожать…

– Ну, – сказал Костя, – до свидания.

Она хлопнула его ладонью по груди, а потом прижалась к нему крепко-крепко и поцеловала в щёку.

– Колючий, всю меня исколол своей щетиной, всю…

Иди, брат! – сказала она удовлетворённо и даже весело.

Костя подумал, что не он Ларисой попользовался, а она им. Оба попользовались.

– Опоздаешь. У тебя эфир, обязательно послушаю тебя. По трассе не гони, будь осторожен… Приходи, я тебя всегда приму.

Костя чмокнул Ларису в нос.

– Бывай, сестра.

– Постой.

Лариса, подмигнув Косте, прислушалась к шумам в подъезде, тихо повернула ключ в замке, приоткрыла дверь, высунула голову на лестничную клетку, увидела, что никого нет, и шепнула:

– Вали по-быстрому.

Костя выскочил из квартиры на лестничную площадку, миновал воняющий кошками подъезд и почти побежал к школе, у которой был припаркован его «форд».

Она принимала Костю ещё несколько раз, они довольно быстро насытились друг другом. Во всяком случае, он так думал. Не было никаких совместных интересов, объединяло одно желание: не залететь. Но летали они отчаянно. Когда Костя почувствовал, что может приземлиться в Лобне, он так испугался, что перестал отвечать на её звонки.

Лариса выскочила замуж сразу после знакомства Зои с родителями Кости. И очень удачно. За сына какого-то набирающего мощь строительного магната.