Мама Зои, происходившая из семьи обедневших советских академиков, имела дачу на Николиной горе в старинном советском кооперативе работников науки и искусства (РАСИН) и мечтала, что её единственная дочь выйдет замуж за состоявшегося состоятельного человека из николиногорского круга.

Их когда-то один из лучших домов в посёлке всё более уступал олигархическому новострою. Отец Зои хоть и был широко известным профессором и телеэкспертом, но не мог добиться и сотой части того благосостояния, с которым уже родился какой-нибудь аудитор какой-то там палаты. Данила Иванович неустанно ездил по заграницам с лекциями, испрашивая гранты на свои монографии, получал их, но всё равно это было ничто в сравнении с доходами какого-то мальчишки из прокуратуры, который построил рядом с их домом дворец. Купил за сумасшедшие деньги у внука академика Челубея огромный участок и заодно сказочный бревенчатый дом, в котором бывали такие люди, как Капица, Харитон, Ландау, Туполев, Микоян и, по легенде, даже Берия. Дом, на котором гордо красовались мемориальные доски, юный прокурор сломал, а доски перенёс на новый трёхэтажный кирпичный дворец в мавританском стиле, одна из стен которого напоминала о тереме академика…

Мария Петровна умоляла дочь почаще навещать родителей, появляться в николиногорском свете, но Зоя, отдав, видимо, достаточную дань тому свету, почему-то очень дорожила своей скромной двухкомнатной сетуньской квартиркой. И дорожила Костей.

Встреча с Зоиной роднёй несколько раз откладывалась – её отца неожиданно вызывали на съёмки, – но наконец состоялась.

Больше всех нервничала Зоя. Ей очень хотелось, чтобы родители и Костя понравились друг другу. Да, такой странный поворот произошёл: скорее даже чтобы не Костя им, а они Косте не то что понравились, они его ошеломили. Начиналось всё довольно мирно. Мария Петровна и Данила Иванович встретили Костю на обширном, к сожалению, несколько подгнившем крыльце. Костя вручил цветы матери невесты и поцеловал ей руку (так его научила Зоя), а Данила Иванович, удивив Зою, троекратно облобызал Костю.

– Милости просим в музей-усадьбу, уникальный артефакт советского дачного кооперативного ампира сталинского периода.

Из «артефакта» на крыльцо вышел огромный чёрный дог, подробно обнюхал Костю, казалось, с грустью посмотрел на него, зевнул и пошёл за экскурсоводом. Старый, видимо, пёс – мудрый, не суетливый.

Дом Костю поразил – огромный, бревенчатый, но с газом, водопроводом и всеми прочими городскими удобствами – Костя помнил, сколько труда и денег стоило его отцу и соседям провести газ к их улице, а здесь всё это давным-давно было. Русской печки здесь, конечно, он не обнаружил, зато с 30-х годов академический уют согревала изразцовая красавица-голландка… Обстановка не академическая, а скорее барской усадьбы, но с какой-то купеческой чрезмерностью. Антикварное или старинное здесь было всё, начиная со шпингалетов: паркет, мебель, вазы, статуэтки, светильники, огромная оставшаяся от деда библиотека с томами золотого тиснения в старинных шкафах. На стенах столовой свободного места не было: портреты и пейзажи работы Кончаловского, Серебрякова и других соседей покойного Зойкиного деда. Множество уникальных фотографий в багетах. С великими. Сколько их здесь перебывало. Полярник Отто Шмидт, писатель Вересаев, певица Нежданова, артист Василий Качалов, композитор Прокофьев, пианист Рихтер… Николиногорские бояре, сокольничьи, стряпчие, постельничие, гусляры, баснописцы, скоморохи, опричники… Фотография Зойкиного деда с Андреем Януарьевичем Вышинским тоже была, но она почему-то висела в туалете.

Но как можно жить в этом скрипучем деревянном музее? Старинная хрустальная люстра в столовой звенела от любого движения на втором этаже. Тут, чтобы пыль всюду протереть, надо полдня потратить. Однако родители Зои, имевшие отличную квартиру на Комсомольском проспекте, зимой и летом жили здесь. Во-первых, московские апартаменты они очень хорошо сдавали английским дипломатам, во-вторых, на Николиной горе жить было престижно. В-третьих, здесь – хорошо, невообразимо хорошо. Костя хоть и слышал много от Зои о николиногорском «арбатстве», но увиденное потрясло и даже несколько подавило.

Лес на участке, да, да, настоящий лес с белками, сороками и дятлами. Небесные сосны, и заложенные ещё Зойкиным дедом берёзовая роща и фруктовый сад. Когда-то роскошный. После смерти академика, случившейся во время путча, жизнь поместья изменилась.

Сад лишился не только хозяина, но и садовника, усадьба – всей бесплатной обслуги. Грядки с клубникой, зеленью, кусты смородины, малины, парники с помидорами, баклажанами и огурцами быстро превратились в чертополох. Английский газон – в клочковатую поляну, в которой подорожник, одуванчик и сныть быстро расправились с благородной травкой. Для сохранения газона нужно было косить не раз в неделю, как удавалось Даниле Ивановичу, а ежедневно. От «вишнёвого сада» осталось только несколько яблонь и груш, но и те без ухода загибались. Зарос, зацвёл и большой пруд, в котором когда-то водились караси.

Данила Иванович рассказывал о том, что здесь было, с болью и обескураживающей откровенностью:

– Я, честно говоря, и женился когда-то на этой даче, на этом вишнёвом саде, берёзовой роще и этих соснах. На этой горе над рекой. Раз побываешь, и не захочется уезжать. Маша старше меня на три года, милая была, но не красавица, а я всё равно влюбился. Страстно. И в неё, и в её отца, и в эту гору над Москвой-рекой. Здесь была аура простоты и величия, здесь жили советские князья и совсем обыкновенные люди. Не было этих сумасшедших заборов, а был простой штакетник… Вы «Утомлённые солнцем» видели? Очень правильно всё Никита отобразил. В гости друг к другу ходили запросто, были проходы через дачные участки… Теперь понаехали нувориши… я, конечно, хоть и большой либерал, но не прощу ни Ельцину, ни Гайдару, что они довёли страну до того, что дети великих художников, учёных, артистов оказались такими жалкими и ничтожными в сравнении с поселившимися здесь господами…

Тут можно две экскурсии провести: одну по нашему участку и восхититься девственной природой, собрать грибов, как будто ты где-то во владимирской глуши. А вторую – по посёлку, и вас ужаснёт архитектурное хамство и высота новодельских заборов.

– Лучше по грибы. Посёлок я уже видел.

– А пойдёмте! Зойка, дай нам корзину! Барин с гостем желают пройтись по грибы, – крикнул Данила Иванович, – через двадцать минут мы будем с полным лукошком. Не верите? Морган! Ко мне, гулять.

Пес не спеша вышел на крыльцо и чихнул. Зоя крикнула из глубины дома:

– Пап, какие грибы? Мама говорит, уже заморозки были.

Но вынесла корзинку и два грибных ножа. Костя удивился тому, что здесь можно идти в лес, не переодеваясь в специальную одежду.

Данила Иванович, стройный, вальяжный, весь какой-то вельветовый, мягкий, с удовольствием выступал в роли гида.

– Как-то я здесь заблудился по неопытности. Было это в самом начале моей жизни на Николиной горе, когда я за Машей ещё только ухаживал – я два года за ней ухаживал – академик проверял мои чувства, думал, я на даче женюсь, а не на Маше. Правильно думал. Но я и его, и тёщу-красавицу, и дочь его любил. И люблю! А куда денешься, когда кругом такая красота? И одно от другого не оторвёшь. Маша – непростой человек, мудрый, мать у неё была красавица, а отец умница; она внешне больше на отца похожа, а другим в мать… Но не без сложностей, иногда цапаемся. Я, понятное дело, стал потом погуливать… А вот пше прошу, плиз, дорогой Константин Викторович, – белый гриб, настоящий боровик, смотрите, ещё и ещё; ах, какая красота, богатыри, а Зойка говорит – заморозки.

Костя никогда ничего подобного не видел. У себя дома, когда бы он ни пришёл в лес, всегда там уже было натоптано, и грибы надо было искать – шуровать палкой в высокой траве, поднимать лапы ёлок, переживать, что другие грибники, вставшие ещё раньше, уже все грибные места прошерстили. А здесь как в сказке: в десяти метрах от дома такие зрелые красавцы…

Профессор срезал белые так, что у Кости сердце замирало от боли. Он точно знал, что эти барские привычки оставлять большую часть срезанного корня в земле, якобы для того, чтобы сохранить грибницу, приводят к тому, что корень вместе с грибницей пожирается червями, но сказать об этом профессору постеснялся. Зато нашёл стаю маслят и две полные горсти переложил в корзину Данилы Ивановича, который продолжал неспешно рассказывать:

– А я ведь тоже, дорогой Константин Викторович, отчасти из бывших. То есть даже дважды из бывших. Реликт. Отец был одним из соратников Менжинского. Вот гримаса истории – польский дворянин, всю жизнь бегавший от царской охранки, в охранке и стал служить. И голову в ней сложил, хотя тридцать седьмой год отец как-то пережил и все другие года, и войну прошёл в СМЕРШе, а спалился в мирное время, в 53-м, как пособник Берии. Вот так. Тут, кстати, дача Вышинского недалеко, сейчас там Гордон живёт… Смотрите – опята, да сколько. Ненавижу этих ребят, нет, есть люблю, но по-человечески я их ненавижу. Живодёры они. Кровопийцы. Вон забрались на берёзку, мерзавцы, да крупные какие, мясистые, как вешенки; целые семьи то ли гастарбайтеров, то ли компрадоров расплодились на берёзке и тянут из неё соки… А о чём это говорит, это говорит о том, что ствол болеет, они из него, ещё живого, кровь сосут. Всё как у людей. Впрочем, для лесника это знак, указующий на то, что дерево надо срочно лечить или спилить; но сейчас у нас ни лесника, ни садовника, ни охранников…

Так вот, когда в первый раз я пошёл по грибы – а грибов было много, никто же, кроме нашей семьи, здесь не ходил… Я не знал, что у соседей повален штакетник, не заметил, как перешёл на их участок, потом на следующий, иду, обалдел от грибов, собираю и вдруг вижу дом и выхожу на поляну перед ним. А это не наш дом. Цветущий луг спускается к сверкающему на солнце пруду. Он так слепил глаза, что я очень близко подошёл и не сразу заметил главное: на одеяле женщина лежит. Красивая, молодая, абсолютно нагая. Картинная. Что-то из Зинаиды Евгеньевны Серебряковой. Загорает безбоязненно, вся невозможно раскрывшаяся, чувственная и целомудренная. А рядом книжка лежит, тоже раскрытая, по коричневому корешку узнаю «Мастера и Маргариту», первое советское издание, ветерок странички переворачивает И волосы девушки шевелит. Из транзистора «Голос Америки» льётся. Солнце пригревает, птицы щебечут, бабочки лениво так порхают, стрекозы над прудом застыли. З-з-з-з…

Он остановился, пытаясь передать стрекотанье и тарахтенье тех насекомых-вертолётиков.

– Я, разумеется, ошеломлён, сконфужен, стал было ретироваться; спиной, спиной, на что-то наступил, и под ногами хрустнуло… Она открыла глаза, немного привстала, то есть прилегла, изогнулась эдак несколько кошкой, сделала ладошкой козырёк от солнца и смотрит на меня… Я очень растерялся, говорю, хотя она меня ни о чём и не спрашивала: сорри, заблудился, извините, и пошёл-пошёл туда, откуда пришёл.

Хотя меня никто не гнал.

Остановился за ёлочкой, дух перевёл и смотрю опять туда. А она уже встала и сделала несколько шагов в мою сторону и ручку всё козырьком держит, высматривает пришельца, спрашивает:

– Что? Что?

И совсем не стесняется, не прикрывается. Я стою с корзинкой, как дурак, и ничего сказать не могу, она повернулась, медленно пошла по цветущему лугу к пруду. На мостках остановилась, подняла руки, потянулась всем телом. И упала в воду. И брызги лучезарные салютом взлетели…

А может быть, она и ждала всю жизнь меня, такого, как я? Чтобы наконец кто-то материализовался из августа, грёз, «Голоса Америки», Элвиса Пресли…

Не буду говорить, чья дочка это была, но если бы я тогда не ушёл, то жизнь моя могла бы по-другому сложиться. До сих пор себя кляну. Идиот! – вдруг громко крикнул профессор. – Кретин! Ведь смотрела она и как будто говорила: «Куда же ты, идиот?»

Данила Иванович неожиданно грязно выругался.

Срезал подосиновик и как будто в подтверждение своих слов показал его Косте: ядрёный гриб с не раскрывшейся ещё красной шляпкой.

– То есть поблудил я чудесно по неведомым дорожкам… Наконец ещё на чей-то дом вышел, а там леший. Это строгий такой джентльмен с берданкой: «Стой, кто идёт? Документики предъявите, гражданин хороший!» – я ему корзинку предъявляю, нет, мол, документиков, не захватил, товарищ комендант. А он: «Вы, гражданин, чей?» – «Я от Петра Никодимовича!» – «Ну пойдёмте тогда».

Лично отвёл меня к академику, сдал с рук на руки – далеко я, оказывается, ушёл от порта приписки, а меня там уже хватились. Муся страшно разволновалась, куда я запропал? Знала, что тут русалок пруд пруди… Но грибов набрал много. Вон смотрите, ещё подосиновики, ах, какие красавцы-фаллосы. Раньше подосиновиков здесь не было, гриб, конечно, благородный, но не белый… Да, прошла молодость, дочь замуж выдаю…

Костю очень удивило, что Данила Иванович очень уж переживает об ушедшей молодости. Как будто она только что ушла. Профессор, впрочем, и о детстве вспомнил:

– Знаете, здесь всё родное, очень похожее на моё самое раннее, ещё вполне счастливое детство, когда и папа был жив, и мама была молодой, и все мы были счастливы. Мама моя после того, как отец скончался в тюрьме, намыкалась со мной, всё мы потеряли, всего лишились, в том числе и прописки московской. Из-за Берии отца ведь так и не реабилитировали… А мы жили тут недалеко, в Успенском. Рядом с нашей бывшей дачей – на ней после нас кто-то из серовских холуёв поселился, не художника Серова, а хрущёвского руководителя МГБ, – а нас в деревне приютили. Мать в сельской школе устроилась, сперва нянечкой, потом ей учить детей доверили, так что я по прописке крестьянин сельца Успенское. В деревенскую школу ходил… Вот на Москве на реке здесь неподалёку мы с Машей и познакомились, и полюбились друг другу. Так мне хотелось уюта, покоя, а тут ещё и простор, и свобода, и усадьба. И люди… Стоят, улыбаются, чем бы помочь, как бы угодить? Мне их поначалу попросить хотелось: братцы, пожрать не принесёте?!.. В общем, влюбился во всё это и люблю до сих пор. Муся мудрая женщина, может быть, догадывается, что бывают у меня непрофильные увлечения (сейчас всё реже), но она не знает или не хочет знать… Хотя мы с ней иногда так ругаемся, что до рукоприкладства доходит. Догадайтесь, кто кого бьёт? Шучу, конечно… Морган, белка!

Дог вдруг совершил яростный прыжок к сосне, передними лапами царапал кору ствола и яростно лаял, требуя, чтобы белка немедленно спустилась. Белка не послушалась, стремительно взлетела на самый верх, перелетела на другую сосну, потом на следующую. Выяснилось, что она не одна, верхушки сосен взволновались от беличьей беготни…

– Старый стал. Раньше бы не упустил, – грустно отметил профессор. – Морган, молодец, ко мне! Не ловим мы с тобой мышей… Всё, в этот раз не заблудились, – завершил грибной поход Данила Иванович.

– Маша, смотри, сколько мы грибов набрали, а Зойка говорит, заморозки. Сделайте жюльен, или нет, это долго, просто поджарьте с луком, именно поджарьте, чтобы с корочкой. Как там утка? Мы с Константином Викторовичем пока разомнёмся аперитивом.

– Я за рулём, – попытался возразить Костя.

– Я тоже умею водить машину, – с недоумением отозвался профессор, – но какой руль? Будете ночевать здесь. Что смотрите? Всё, я вас утвердил. Любовь с первого взгляда, стал бы я вас троекратно-то по-русски челомкать… Я вас по радио слушал, а как увидел, так сразу и утвердил. И Морган вас принял, он не каждого так мирно встречает. Когда от соседей таджики-строители заходят, его еле удержишь… Два года я не буду проверять ваши чувства, я не такой подозрительный, как академик. Сразу вижу: наш человек, а не олигархический болванчик, о котором для Зойки Мария Петровна мечтает. Переночуете здесь в барских покоях на втором этаже, на академических перинах и не захотите уезжать, у нас всем места хватит. В этом доме, когда академик был в силе, единовременно проживали до двадцати персон…

– Могу помочь грибы приготовить, быстро, я умею, меня мать научила… – предложил Костя свои услуги.

– Молодой человек, бросьте эти плебейские привычки, вы скоро, не ровён час, барином сделаетесь, графом Николиногорским. Никогда не помогайте женщине готовить. Никогда и ничего! Кроме шашлыка! Будете голодать, умирать, но не смейте делать женскую работу…

Данила Иванович говорил, с любопытством поглядывая, как Костя его слушает.

– Вы знаете, Константин Викторович, что вы на меня чем-то похожи? Вам Зоя не говорила? Только кость шире. Одобряю Зойкин выбор, в вас нет польской крови? А грузинской?

– Нет, только русская, – вдруг почувствовав некоторую ущербность, признался Костя.

– А во мне не только… Потому я и фрукт такой экзотический, ни на кого не похожий…

За разговором, точнее, за монологом профессора прошли на застеклённую прохладную веранду с видом на заросший пруд. Морган прилёг, видимо, на своё обычное место в углу и смотрел на хозяина с глубоким стариковским прискорбием. По собачьим возрастным меркам он был намного старше Данилы Ивановича.

Ломберный столик украшали две рюмки и два блюдца: одно с горкой арахисовых орешков, второе с вялеными маслинами. Профессор поставил на стол бутылку виски. То ли литровую, то ли 0,75.

– Всё не выпьем, но много отопьём, как говорят в народе. Поражаюсь всё-таки, как вы на меня похожи… Давайте за родственный союз, связующий Моцарта и Сальери! Вы – Моцарт, я – Сальери. Каждый на старости лет немного Сальери, а все молодые – Моцарты. Старики завидуют молодости, юнцы так глупо её транжирят… Сразу скажу о радио, слушал вас не раз: и с Зойкой, и без. Видно, точнее слышно, что человек вы хороший, умный, но к дураку попали, я о Лупанове. Однако Бог с ним, и милосердие иногда стучится в их сердца… Вы наверняка хотите спросить: зачем я сам так часто мелькаю в ящике? Мне это надо? Отвечу откровенно: надо. Зачем? Чтобы знали, что я есть. И боялись. Говорю я, конечно, в основном то, что хотят услышать от меня телередакторы, а вот делаю то, чего не хочет никто… Будьте здоровы!

– Ваше здоровье, Данила Иванович!

– Да, в качестве аперитива я виски предпочитаю водке. Все считают, что водка – исконно русский напиток, ан нет, впервые дистилляцией занялись в Польше, в пятнадцатом веке, но этим сомнительным приоритетом я бы не гордился… Я полонист, историк. А что такое история? Это море фактов, подтверждённых и неподтверждённых, из которых составляется картина исторического события. Так скомпонуешь факты и так обоснуешь свою версию, будет одна история, иначе – совсем другая. Что мы и наблюдаем. Но! Но должна же быть объективная, без утайки чего-то сейчас политически неудобного картина? Должна. Где? В научной монографии. Люблю я или не люблю поляков, русских, евреев, немцев, Пилсудского, Тухачевского, Сталина, Гинденбурга, но объективная картина должна быть. Не перечень фактов, не пазлы, а правдивая картина, из них составленная. Для того чтобы её создать, нужно время и деньги, гранты, так их растак, не к ночи будут помянуты. От нашего правительства, не нашего, ото всех беру. Пользуюсь архивами, работаю, сдаю потом наработанное, а монографию-то пишу свою. Конечно, ею потом воспользуются так, потом эдак, но она будет. Вот Карамзин был монархист, так сказать, романовец, потому Рюриковичи у него один хуже другого, особенно Грозный. А что ему стоило тайно создать кроме той истории, которую надо – и я с ним согласен, её надо было тогда писать, – и другую, тайную, правдивую, полную, противоречивую… Не создал.

Этим я занимаюсь. Обнаруживаю настоящие пружины, которые скрыты под морем событий, точнее слов о них… Вот, к примеру, в чём заключается настоящая пружина моего сиюминутного поведения, как вы думаете? Чтобы вам банальности про пазлы рассказывать? Чепуха, это всё вы и без меня знаете. Настоящий мой интерес в том, чтобы с вами ближе познакомиться. И не для того, чтобы принять в семью или не принять! Всё, Зойка выбрала – хотим мы или не хотим, вы – приняты. А в том, чтобы больше вас узнать – один взгляд больше скажет, чем тонны книг. Вот где настоящая пружина! Ведь нам с вами жить. Может показаться, что я вас уму-разуму учу. Поздно учить, надо жить с тем, что есть. Ваше здоровье, за науку! Жаль, что с ней у нас сейчас некоторый ужас. Поверьте, я очень вам сочувствую, Зоя говорила, что ваша научная карьера оборвалась на самом взлёте. Физики стали не нужны, и лирики не нужны, нужны клирики и циники… Да, про ваше радио. Конечно, у вас есть талант, какой-то свой, ни на кого не похожий – индивидуальность. Но ещё немного, и вы достигнете потолка – я чувствую, что вы быстро достигнете, – и что дальше?.. Зойке вон радио уже надоело. По секрету скажу, она детей хочет, покоя, семьи; набегалась, дура, по клубам, хорошо, что живой ушла… Вот её пружина. А ваша в чём? В профессии этой неверной?

Костя нахмурился, профессор вторгся в то, куда Костя никого не допускал. Он ощущал себя на своём месте, да, но по секрету от самого себя понимал, что на радио не может быть того слияния и поглощения работой, как в лаборатории Маркина.

– Не обижайтесь, Константин Викторович. Да, скоро будете стучаться в потолок… И что делать, спросите вы? И я отвечу. Пробивать его. Ваш главред – циник, пишет свои стишки, романчики… По секрету скажу, как историк и отчасти грузин, этот его цикл про коллежского асессора Чертишвили с точки зрения исторической правды – бред сивой кобылы, а люди ему верят – кошмар и ужас. Но погодите, он своего асессора доведет до 37 года и сделает членом Политбюро, а потом в космос отправит… Радио – для Лупанова так, рычаг для устойчивости существования, прикрытие. Как для меня – эти ток-шоу у всех малаховых и познеров. А вы можете рвануть, а для этого надо что-то несусветное сделать. Что? Правду наконец какую-нибудь сказать! И посмотреть, что будет. Сказали, пробили один потолок? Пробивайте следующий. Потом ещё и ещё. Раздвигать пространство правды. Настоящий потолок случится, когда вам заткнут рот. Выгонят или, извините, убьют. А быть просто ведущим изо дня в день, год, другой, пятый, дальше – скучно, борьба должна быть. Вы на радиостанцию «Ахарбат» не пытались устроиться?

– Нет.

– Правильно, очень вас там ждали. Они расширяют пространство. Но не правды, а границы дозволенного. Ведь всем же нравится, когда ругают начальство, но когда его не ругают, а поносят, уничтожают, то это уже не журналистика, а убийство…

Всё же, извините, не совсем мужское дело – шоу-бизнес, а радио часть его, что-то временное в этом есть – как для студента Сорбонны в каникулы официантом в Цюрихе подрабатывать. Я говорю вам это на тот несчастный случай, если вдруг разонравится вам зефир-эфир. Если почувствуете, не переживайте, это даже хорошо, это – рост. Так и должно быть. Мне кажется, в вас заложено что-то неповерхностное. Конечно, у журналиста просто нет времени доходить до самой сути, надо успеть проскакать по кочкам и создать из увиденного удобоваримую, хорошо поедаемую картинку. Создать новость. Один создаст одну, другой – другую, но из одного и того же события. Такую, какую нужно заказчику. И потому любой новостной выпуск начинается с мерзостей и катастроф. Несерьёзно это. Уважаю тех, кто ездит в горячие точки, а тех, кто болтает в эфире часами ни о чём, извините, жалко. Пока молодой – можно, а дальше – или оголтелый сектант, или циник, как Лупанов. Хотя в стишках его проскальзывают иногда замечательные саморазоблачительные нотки. Слушайте, как хорошо-то!.. Я захмелел, отлично мы разговариваем. Вы, Константин Викторович, великолепный собеседник. Муся, как утка? – крикнул Данила Иванович, и его вопрос оглушительным лаем поддержал дог, так громко, что в столовой зазвенел хрусталь.

– Сейчас-сейчас, Даня, она дойдёт, мы грибами занимаемся, придумали вы нам работёнку, – откуда-то издалека отозвалась Мария Петровна, – Людка-мерзавка отгул взяла, мы из-за неё ничего не успеваем.

Проверить, как там мужчины, забежала раскрасневшаяся от готовки Зоя. Увидела, что они уговорили уже полбутылки, и не сразу поняла, что не вина, а виски.

– Папа, что ты делаешь с русским народом, ты мне его спаиваешь, ты же обещал, что будешь пить сухое грузинское вино…

– Зойка! Брысь. Как я могу со своим сыном пить какое-то там сухое грузинское вино? А он мне сын с некоторых тебе известных пор, хотя пока и не законный, но сын. Где утка?

– В духовке.

– Зой, неси гитару, петь хочется. Она мне рассказывала, что батюшка ваш изумительно поёт, – обратился профессор уже к Косте, – мы тоже иногда берём в руки гитару. Зоинька, спасибо, детка, будешь подпевать? Она была маленькой, – говорил Данила Иванович, настраивая гитару, – и мы с ней пели, так она чудесно подпевала. Эву Демарчик знаете? Нет? Ничего страшного. А Зойка чудесно пела «А может, нам с тобой в Томашев?..» своим тоненьким детским голоском, тоскливо так, я не сентиментальный человек, но плакал. А сейчас послушайте нечто из совместного произведения моих дальних родственников Агнешки и Булата.

И запел приятно дрожащим баритоном, тепло напомнившим Косте о голосе любимого артиста отца – ленинградца Александра Борисова:

Трогательно неумелой колоратурой вступила Зоя, повторив вторую строчку: «Милее сердцу и уму старинное: “Вы – пан, я – пани”».

Пошли дальше:

Вот эта пропетая Зоей мольба: «пожалуйста, не уходите», беззащитно-просительная интонация почему-то запомнились Косте на всю жизнь. И потом всегда он вспоминал это «пожалуйста, не уходите», когда хотел уйти от Зои.

Зоя всего-навсего повторила строчку, не очень попадала в ноты, но трогательно спела самую суть: «Я вас люблю, потому что мне одиноко».

Заключительный куплет, где «на грош любви и простоты, но что-то главное пропало», отец с дочкой исполнять не стали. Данила Иванович отдал Зое гитару.

– Хорошего понемножку, потом и романсы споём, да, Зоинька? Ах, пане-панове, ну, за сто пудов любви, как сказано у Чехова?!

– Сто пудов, – согласился Костя.

– Зойка, иди к маме, – отправил дочку Данила Иванович, закусив оливкой очередную рюмку, – у нас в ожидании утки – отличный мужской разговор. Дело в том, дорогой Константин, можно я вас так буду называть?..

– Конечно.

– …что крепкие напитки я употребляю крайне редко, пью вино. Мне привозят из Мингрелии настоящее… Ведь почему мой папа, царствие небесное, попал к Берии? Потому что моя мама была родственницей жены Лаврентия Павловича – Нины Теймуразовны. И посему, когда Берия чистил Ежова, отец уцелел. А вот дорогой Никита Сергеевич в самую что ни на есть оттепель и расправился с ним. У нас на Хрущёва с супругой разные взгляды, но это всё быльём поросло. До моего поступления в институт мы с мамой голодали. Кем она только не подрабатывала. Отец – шляхтич родовитый, бывший ответственный сотрудник МГБ, мать – княжна, бывший ответственный сотрудник Госполитиздата, а сын рос голодранцем. Голодное детство, но это что? Моего троюродного брата по папиной линии, родившегося в Питере в начале сорок второго, чуть не съели. Да, дорогой Костя, такие были времена, спасло его то, что он, как и я, субтильный, худенький с рождения…

Отец Толи Валидзе мне помог поступить в университет. В России выгодно быть хоть немного, да нерусским. Обязательно землячество чем-нибудь да поможет. От поляков не дождёшься, а грузины с евреями очень помогли. Мать-покойница, как Брежнев пришёл к власти, вернулась в Политиздат, дожила до защиты моей кандидатской диссертации… Мы в Москву тогда уже вернулись, двухкомнатную квартиру нам с мамой дали в год пятидесятилетия Октября. И она вздохнула наконец: сейчас заживём, и вот беда, как только не надо стало ежеминутно бороться за жизнь, болезни на неё и накинулись. Тяжело уходила… Помянем матушку, умницу мою, страдалицу… Всё хотела в Грузию к себе перед смертью наведаться, но родных не осталось, только очень дальние родственники, но они ей не могли простить предательства: большевизма, папиных подвигов… А она идейная до самой смерти была, плакала, когда кровавого тирана из Мавзолея выкинули. Такие люди были, Никиту считала хамом и презирала. «Предвестьем льгот приходит гений и гнётом мстит за свой уход». Только не гнётом, а идиотом. Распадом, энтропией, равнодушием… Инфантилизм погубил Россию. И пролетарский интернационализм… Как хорошо я захмелел… Победил индивидуализм. А тут ещё коммуникационный взрыв, персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны… В контенте побеждает поверхностность… Люди разучились быть в диалоге. Монологи воюют с монологами. Мультиплицирование одиночества вместо конвергенции и роскоши человеческого общения, поговорить не с кем… – уже как будто не с Костей, а с бутылкой беседовал Данила Иванович… – Муся, Му-ся! – довольно громко позвал он и предложил Косте: – Давайте вместе позовем: Му-ся, Му-ся! Ут-ка, ут-ка!

Морган встал и дисциплинированно трижды гавкнул, зевнул и опять лёг, положив морду на лапы.

Через несколько минут на веранду скорбно вошла Мария Петровна, за её спиной как будто пряталась Зоя.

– Даня, – сказала Мария Петровна строго, – как тебе не стыдно? Ты напился!

– При чём здесь я? – громко удивился профессор. – Где утка?

– Какая утка?

– Я тебя спрашиваю, Зойкина мать, где утка с яблоками?

– Ах, это? Даниил Янович, я пришла сказать тебе… – Мария Петровна как будто готовилась сообщить что-то торжественное, но не могла решиться.

– Что?

– Она сгорела.

– Как сгорела? – Данила Иванович побледнел.

– Она не хотела доходить, и я поставила духовку на 300.

А сама пошла сервировать стол, потом заслушалась, как вы пели, вспоминала, как мы с тобой ходили в «Современник» на «Вкус черешни» с Олеженькой Далем и Леночкой Козельковой, потом мы заговорились с Зоей…

– О чём?

– О жизни, Данечка!..

– Конкретнее.

– О том, ставить хрусталь на стол или не ставить, потом о…

– И что решили?

– Так и не решили.

– И утка сгорела?

– Да, Даня, она сгорела.

– Ну хотя бы яблоки остались?

– Да, немного осталось, и мяса немного осталось.

А картошка на противне тоже сгорела. Мы хотели вас порадовать этим противнем…

– Так неси что осталось! Меня тошнит уже от этих орешков. Да, вот и запах дошёл. Запах сгоревшей утки. Соседи подумают, что у нас заработал крематорий. Ох, что было бы, если бы был жив твой папа?! Что бы сказала твоя мама! Утку с яблоками проворонили! Позор, позор!

Костя думал, что это – какие-то шуточные семейные разборки. Данила Иванович ему очень понравился, но сейчас это был совсем другой человек, не тот, что обнаруживал пружины.

– Утку сожгли, фашисты, – кричал он, как будто раненый в самое сердце, – утку, которую я своими руками выбирал. Огромную, жирную, как гусь Паниковского, горе, горе мне… Ну хоть грибы поджарились?

– Они тоже были в печке на нижней полке.

– Вы и грибы сожгли? Но пожрать хоть что-нибудь дадите?

– Идите в столовую! – стараясь сдерживать себя, говорила Мария Петровна. – И, пожалуйста, Даниил Янович, воздержитесь от грубых выпадов! Вы мне ребёнка испортите!

– Пойдёмте, Костенька-ребёнок, я вас непременно испорчу. Ох, испорчу. Нельзя мясо доверять женщинам! Ничего им нельзя доверять. Морган – за мной!

Профессор встал с более чем ополовиненной бутылкой в правой руке, с двумя рюмками в левой, и вдруг его сильно качнуло. Костя успел его поддержать, а он, воспользовавшись моментом, шепнул Косте на ухо: «Полчаса потратить на выяснение того, ставить в день помолвки родной дочери на стол фамильный хрусталь или не ставить, а в это время в лагерной топке сгорает утка! Идиотка!»

В столовой мужчины сели с краю древнего фундаментального стола. Взволнованная Зоя с кухонным полотенцем на шее металась между ним и старинным сервантом и выставляла на стол фамильный хрусталь и кузнецовский фарфор. Белая Мария Петровна смотрела на неё и на мужа как на врагов и протирала бокалы салфеткой.

– Мария Петровна! – обратился профессор к супруге, осмотрев всё ещё пустой стол. – Будьте любезны, если вас не затруднит, ясновельможная, ответьте на один вопрос. Это очень простой вопрос. Есть ли у нас нарзан? Или какой-нибудь сок, может быть, томатный или грейпфрутовый? Нет, я не спрашиваю о закуске, а о хотя бы каком-нибудь бутербродике, какой-нибудь с чем-нибудь канапушке. Я закупал вчера всё это: сыр, колбасу, окорок, телятину, соки… Утку…

И вдруг взревел.

– Я есть хочу!

Совершенно неожиданно его поддержал Морган, но не лаем, а каким-то даже агрессивным воем.

Зоя рванулась на кухню и не заметила, как полотенцем задела стоявший на столе хрустальный бокал, и он полетел на пол. Костя в стремительном нисходящем прыжке успел перехватить его у самого паркета.

Спас бокал.

И встретился взглядом с Морганом, который был тут как тут, обнюхали друг друга. Вставая и ставя бокал на стол, Костя сказал, как будто оправдываясь:

– Я в институте вратарём был, в сборной факультета по гандболу играл.

Данила Иванович ничего не сказал, встал и, торжественно выпрямившись, пошёл на кухню. Дог также с большим достоинством последовал за ним.

В академическом доме гремела тишина. Слышно было, как Мария Петровна протирает хрусталь. Когда муж вышел, она сказала: «Это – ад». Из глаз будущей тёщи летели искры.

Раньше отца прибежала Зоя с соками, нарзаном и старинной кухонной доской – в центре она была вдвое тоньше, чем по краям – резали на ней лет семьдесят. Вслед за ней вошёл отец с батонами докторской колбасы, белого хлеба и огромным кухонным ножом. Вывалил еду на свободный, не сервированный полукруглый край стола, кивнул пригласительно Косте и сказал:

– Пока дамы решают проблемы хрустальной ночи, мы тут, так сказать, на газетке устроимся, по-походному. Рюмочки, Костенька, прихватите со скотчем. Мне кажется, откровенно говоря, что это – саботаж, диверсия, заговор врачей-убийц. Идеологов голодания, подпольщиков-диетологов. Где Вышинский? Андрей Януарьевич! Обвиняют польского князя в спаивании русского народа, а сами закуску обеспечить не могут!

Морган, виляя хвостом, дважды гавкнул.

– Даня, если ты скажешь ещё одно слово!.. – возвысила голос Мария Петровна, ставшая вдруг похожей на портрет актрисы Ермоловой работы Валентина Серова, нет, на портрет генерала Ермолова работы Джорджа Доу.

Костя приготовился закрыть глаза и зажать уши. Но Данила Иванович ничего не сказал, а аккуратнейшим образом тонко нарезал колбасу. Слышалось теперь только, как нож кромсал колбасу, ударяясь о доску. И как шлёпались неаккуратные колбасные кружки на паркет, и как их поедал дог…

– Садитесь, Константин Викторович, не будем дамам мешать сервировать стол. Угощайтесь, голубчик. Какое счастье, вы не представляете, – говорил профессор, засовывая колбасу в рот, – просто утолить голод. – Костя тоже быстро и с удовольствием съел бутерброд. – Только голодный человек получает удовольствие от еды, – говорил профессор, нарочито чавкая. – И к тому же самой простой. Тем, кто в детстве перебивался с красной икры на чёрную, а теперь безуспешно пытается похудеть, этого не понять! А мы с вами простые сельские ребята, вы – лобненский, я – успенский, мы не боярыни николиногорские, не интеллигенты какие-нибудь потомственные, в нас нет ни капли крови ни купцов первой гильдии, ни любавических хасидов…

– У меня прабабка из купцов была, правда, третьей гильдии, – вдруг вставил слово Костя.

– Это одна восьмая часть, голубчик, восьмая! А там – вся, адская кровавая мешанина купцов-староверов и любавических хасидов.

– Что ты врёшь, какие хасиды, Данька?! – взвилась вдруг звонким противным визгом Мария Петровна.

– Вон! – профессор встал и ленинским жестом указал на огромный портрет, на котором была изображена абсолютно счастливая юная шалунья в восточном наряде. – Твоя мать! Из родовитой хасидской семьи!

– Не сметь, не сметь!!! Трогать мою мамочку не сметь! – ещё выше завизжала ранее разговаривавшая глубоким прокуренным контральто Мария Петровна.

– Я и папашу твоего трону! – теперь ленинский жест профессора устремился на противоположную стену, на которой главенствовал парадный портрет Зойкиного деда в форме генерал-полковника. В руках он держал логарифмическую линейку, что символизировало связь армии с наукой. Дед смотрел в объектив, то есть всякому смотревшему на портрет – в глаза. Он вроде улыбался, но всем, кто встречался с взглядом портрета, через некоторое время становилось не по себе и уж точно не до смеха. Неизвестному Косте художнику удалось передать несгибаемую волю великого учёного и его беспощадный организаторский талант.

– Они из меня своим скупердяйством всю кровь выпили, всю! А ты, их дочь, допила. Хрусталь сохранила, а кровь испила! Ни капли не оставила, – срываясь на фальцет, кричал профессор. – Константин, вы не верите? Вот! – и полоснул колбасным ножом себе по руке.

– Ах! – охнула Мария Петровна.

– Папа! – вскрикнула Зоя.

Кровь не брызнула. Костя на секунду поверил, что действительно ни капли крови в Даниле Ивановиче не осталось. Но скорее всего, от волнения или от чего другого, он резанул себя тупой стороной ножа.

– Папа, мама, когда же это кончится?.. – маминым голосом взвизгнула Зоя, и Косте даже показалось, что она завершила свой вопрос неприличным словом на букву «б».

Зоя выскочила из столовой, громко хлопнув дверью.

Люстра мощно откликнулась.

Костя вспомнил, как ругались – правда, очень редко – его мать с отцом, как отец бегал с ремнём за сёстрами, а он, маленький, прятался под столом и плакал… Подумал, не пора ли сваливать? Помолвка не задалась. Но тут профессор крикнул мощно: «Зоя, вернись! Муся, верни её…»

Мария Петровна резко повернулась и, царственно ступая, пошла за дочерью.

Данила Иванович, воспользовавшись моментом, быстро налил себе и Косте вискаря, заговорщицки подмигнул, чокнулся и выпил. Тут же опять наполнил рюмки.

Женщины вернулись и были похожи на затравленных лисиц.

Костя налил будущему тестю грейпфрутового сока в бокал, но тот пить не стал, а, дожевав и проглотив хлеб с колбасой, сладко зажмурился. Потом корпусом и локтями сделал движение влево-вправо, как будто танцуя твист, и встал с рюмкой в руке.

– Милые мои! Да, Константин, мы тут немного повздорили, так, по-семейному… Ведь как всё просто. Ну и чёрт с ней, с уткой, будь проклят хрусталь… Вам, уважаемый Костя, отдельный респект от Марии Петровны за спасение падшего бокала и заступничество за купечество… Да, какая ерунда. При чём здесь купцы, хрусталь и утка?.. У меня единственная любимая дочь, которую мне подарила моя единственная любимая жена… – Мария Петровна тотчас налила в свой и в Зоин бокал нарзана. – И вот у неё появился достойный жених. Наконец. Вот он. Красивый, молодой, умный, работящий, ловкий – как прыгнул-то… Более скажу – а у меня глаз не замыленный, как сейчас говорят, – он талантливый человек. Я с ним поговорил всего пару часиков, он мне всё про себя рассказал, я ему – ничего… Так вот, Костя и Зойка! Родите мне, пожалуйста, внука. В законном браке, в незаконном, мне всё равно, нам с Машей нужен внук! А то мы сожрём тут друг друга в этом затхлом скрипучем хрустальном каземате…

– Дорогие мои дети… – начала, смахнув слезу, Мария Петровна.

– Мусенька, давайте выпьем за сказанное, – тихо прервал её Данила Иванович, – мы же не на Привозе, где каждая женщина считает своим долгом прервать мужчину… – он начал опять заводиться, но остановил себя, или сил уже не осталось. – За вас! Дочка и сынок!

Он чокнулся с Костей, к нему подошла дочь, он чокнулся с ней и чмокнул в лоб.

– Милая, с тобой мы чокнемся потом, – муж, подмигнув жене, поднял рюмку и опорожнил её. Запил грейпфрутом, начал есть третий бутерброд, но не доел. Заскучал, оглядываясь по сторонам.

Костя чокнулся с Зоей, сделал движение в сторону тёщи, но его за рукав перехватил тесть: «Не уходи!» Костя выпил и жадно заел выпитое бутербродом. Действительно, нужно очень проголодаться, чтобы с таким удовольствием есть докторскую колбасу с хлебом.

– Мусенька, мамочка, милая, поставь в знак примирения нашего с тобой любимого чёрного друга. Луя. Ту, про Моисея Амрамыча…

Столовую заполнил «Go Down, Moses» Луи Армстронга. Данила Иванович начал дирижировать, как будто купаясь и постепенно растворяясь в музыке, руки дирижёра опускались всё ниже. Некоторое время дирижировали, уже находясь на столе, только пальцами и наконец замерли.

Данила Иванович уснул.

– Костенька, поможете? – спросила Мария Петровна. – Даниил Янович сегодня очень устал, работал с шести часов утра, у него сейчас срочная работа, израильский грант, исследование о любавических хасидах. Это – Польша и Россия, его историческая территория, он очень эмоционально вживается в материал, всюду ему теперь мерещатся хасиды…

Подсев слегка под профессора, переложив его руку на своё плечо, Костя аккуратно правой рукой подхватил его за талию и приподнял, Зоя вытащила из-под отца гамбсовский стул. Данила Иванович оказался довольно лёгким мужчиной – Зоя комплекцией была в папу, а лицом похожа была на красавицу-бабушку – и Костя под музыку повёл профессора туда, куда указывала Мария Петровна. Идти пришлось довольно долго.

Сколько же у них комнат? Наконец к концу мелодии, наполнившей дом густой чёрной нежностью, довёл-донёс тестя до дивана в его комнате. В огромном доме у него была совсем маленькая спальня. Осторожно переложил профессора на диван. Дог устроился рядом.

– Дальше я сама, – прошептала тёща.

Костя с трудом нашёл дорогу в столовую. Шёл на звук. На дуэт Армстронга с Эллой Фитцджеральд «Summertime». Зои в столовой не было. Костя сел на своё место и быстро съел ещё один бутерброд. Потом уже не спеша налил себе томатного сока в большой бокал. С удовольствием выпил половину. Вылил в рюмку остатки виски, как раз на рюмку и осталось.

«Чёрный вечер» затих, и Костя подумал: «Хорошо бы и мне сейчас где-нибудь прикорнуть. А где Зоя?» Армстронг обволакивал «What a wonderful world»… Зоя стояла в дверях, смотрела на Костю и тихо плакала. От счастья, от стыда? Вот Костя в первый раз увидел, как Зоя плачет. В комнату вошла Мария Петровна, метнула хищный взгляд в сторону Кости и сказала:

– Теперь чай. Зоинька, деточка, принеси всё, что полагается, пожалуйста, и варенья вишнёвого, мне нужно с Константином Викторовичем о многом серьёзно поговорить.

Вылив в себя последнюю рюмку виски и запив её томатным соком, Костя был готов к разговору любой степени серьёзности. Он был поражён тем, как легко завершился скандал. У него дома после ссоры неделями не разговаривали друг с другом.

Из-за стола надо выходить слегка голодным. Почти так и получилось. Костя вышел из-за стола ещё и пьяным.

Чай здесь полагалось пить на веранде. Тёща начала серьёзный разговор с того, что крайне нелестно отозвалась о домработнице, которая сегодня их так подвела, взяв внезапный отгул.

– Люди разбаловались! Я имею в виду эту лярву. Отгул она потребовала! Да в самый неподходящий момент. – Мария Петровна выложила на стол длинную пачку Vogue, достала тонкими пальцами с отличным маникюром тонкую сигарету, щёлкнула элегантной зажигалкой, похожей на миниатюрную флэшку, и затянулась. Мастерски выпустила несколько колечек дыма и продолжила:

– На самом деле у неё роман с укротителем леопардов, который служит семейству Амалхановых, известных бандитов. Не сомневаюсь, что эта сучка сейчас отдаётся ему где-нибудь в вольере… Скоро понесёт от него леопардёнка… Извините, я сегодня из-за неё так настрадалась – злая, как собака, всё из рук валится. У нас в семье с начала тридцатых годов всегда жили люди, но никогда не воровали так, как сейчас. И не хамили. Приходится постоянно чеки проверять, взвешивать продукты, запирать столовое серебро… Раньше народ был работящий, скромный: что скажешь, то и делали тотчас и беспрекословно, а теперь просят денег за каждый чих, да ещё и хамят…

Зоя принесла электрический самовар, потом поднос, на котором были и заварник с ситечком, и варенье в розеточках, и в серебряной тарелочке рафинад, и кусачки… Когда прелюдия чайной церемонии была завершена, Костя приник к стакану в серебряном подстаканнике, а тёща стала расспрашивать о его родных до того колена, которое он помнит. Помнил он что-то только до прадеда с прабабкой… Когда Костя сказал, что деда с бабкой раскулачили и отправили в лагерь, теща кивнула удовлетворённо:

– Это очень хорошо!

– Чего ж хорошего? Чуть не умерли с голода, – удивился Костя.

– Это хорошо, потому что, значит, у вас есть прививка от сталинизма.

– Но в 1932-м их амнистировали, они поселились в Лобне, работали на кирпичном заводе, и больше их не трогали. Дед воевал, пошёл рядовым, а дослужился до капитана. Был тяжёло ранен под Кёнигсбергом и умер вскоре после войны…

Расспрашивала тёща и о Костиных физтеховских учителях. О двух обожаемых им академиках отозвалась вдруг с презрением: «бездарные компиляторы». Вадима Кирилловича Маркина она не ругала, потому что ничего не слышала о таком докторе физико-математических наук. Вспомнила о своём великом отце, который весь тридцать седьмой год провёл здесь, на Николиной горе, ожидая ареста.

– Его не тронули, – тоже с некоторым сожалением сказала тёща, – не посмели, дали Сталинскую премию за стратегические военные разработки. Тиран таким образом заискивал перед талантами.

– Сталин? – уточнил Костя.

– Да. То, что отца не посадили, послужило основанием для страшной клеветы. Запомните раз и навсегда, Пётр Никодимович никогда, запомните, никогда не писал доносов на академиков Кузьминовича и Царёва. – Костя ничего не слышал об этом, но в его несколько помрачённом сознании отложилось именно то, что писал. – Напротив, они писали на него, – продолжала Мария Петровна. – Но посадили их, и правильно сделали… Когда во время войны их выпустили, они начали распространять эту гнусную клевету про отца. Хотя признавали несомненные заслуги Петра Никодимовича в создании ядерного щита… Наиболее плодотворным периодом его научной деятельности были пятидесятые, особенно после того как Никита Сергеевич развенчал вурдалака. Его сейчас недооценивают…

– Сталина?

– Нет, Хрущёва. Это был настоящий самородок. Пётр Никодимович его полюбил и был одним из его ближайших советников, помог в борьбе с палачом и главным приспешником упыря.

– Сталиным?

– Нет, Маленковым. Отец стоял у истоков тех реформ, которые, к сожалению, крайне непоследовательно проводятся сейчас. Брежнев не простил ему этого и приблизил к себе сталиниста Кузьминовича, а отец доживал свои дни здесь, в полуопале. Он же ко всему прочему генерал-полковник, лауреат Сталинской и Ленинской премий, тронуть сталинисты его не посмели, но избрать президентом Академии наук не дали. И что теперь с этой академией? Так ей и надо.

– Стоп, стоп, стоп, простите. Но как же так, – задал Костя нетрезвый вопрос, – академики, которые при Сталине сидели, оказались сталинистами, а ваш не сидевший батюшка, получавший Сталинские премии, – антисталинистом?

– Вы ещё очень молоды, Константин. Вы не знаете, что такое страх. Вы не знаете, что такое интриги в Академии наук, в наркомате вооружений, вы ничего не знаете о коварстве Берии. Когда создаются две конкурирующие, так сказать, лаборатории, на которые работает весь ГУЛАГ. И от того, чей продукт будет принят в Политбюро, зависит жизнь тысяч людей… Вы не знаете, что такое ожидать ареста, каждую ночь прислушиваться к звуку проезжающих машин…

– А вы знаете?..

– Нет, я родилась в страшном, не буду говорить каком послевоенном году… В Ялте, куда от греха подальше отец отправил мою маму. Конечно, я ничего этого не помню, но помнила мама, Евдокия Исаевна.

Костя вспомнил её огромный портрет в столовой.

Абсолютно беззаботная, полуобнажённая восточная красавица в шикарной барской обстановке, кажется, в той же столовой, где они только что сидели, и картина была датирована именно тридцать седьмым годом.

– Как же так? – спросил Костя.

– Мама в 37-м была совсем ещё девочкой. Она из бедной украинской семьи, сирота; и вдруг попала в Москву, на Николину гору, папа увидел её на пляже и обо всём забыл. Ведь он был женат. Жену вскоре арестовали, он был безутешен, не мог работать. А мама была с огоньком, романтической натурой, комсомолкой и, как миллионы советских людей, беззаветно во всё верила, ничего не знала о творящейся вокруг кровавой вакханалии. Отец её взял к себе в дом, оберегал, потом, когда она достигла совершеннолетия, женился на ней… Так вот, ночью в страшном сорок шестом году – ох, проговорилась всё-таки – к нашей даче подъехала машина, остановилась у ворот и не уезжала, мотор тарахтел. Трых-тых-тых, трых-тых-тых… – Мария Петровна, видимо, не в первый раз рассказывала эту историю, очень похоже у неё получилось ворчание мотора. – А отец с матушкой как раз в это время занимались моим, так сказать, проектированием, – тёща пустила в сторону Кости тонкую струйку дыма, – вы поняли, о чём я говорю?

Костя не понял, но кивнул.

– Мама вспоминала об этом с ужасом… Машина тарахтит, они замерли в постели. Садовник пошёл открывать… Казалось, что прошёл час, машина вдруг отъехала, потом пришёл ординарец и через дверь спальни доложил, что это – органы, они разыскивают дачу Михалкова.

Мама с папой страшно испугались за Сергея Владимировича и заранее оплакали его. Но ошиблись, выяснилось, что этот ночной кошмар – недоразумение; Михалкова срочно вызвали в Кремль, к тирану, наверное, чтобы смешить публику на очередной попойке Политбюро. Отец не простил Сталину этого своего страха. Своего бессилия. Он долго после того трагического недоразумения не мог прийти в себя. – Теперь Костя понял, о чём речь. – Это мне мама рассказывала, когда мне исполнилось шестнадцать лет.

А как унижали его родителей! У деда до революции была ткацкая фабрика. Никодим Лукич был старовером, но сочувствовал большевикам и даже давал им деньги на революцию. Тогда это было модно, неудобно было не давать. Но во время красного террора её отняли, фабрику. Заставили деда работать на ней же директором. Рабочие его очень любили, поэтому не расстреляли. Но в дом, в котором родился Пётр Никодимович, подселили семью большевиков. Это был содом, как рассказывал отец. Бывшим владельцам тоже пришлось вступить в партию, чтобы не отобрали те шесть комнат, что оставались от этого, как сейчас говорят, рейдерского захвата…

Далее Мария Петровна стала расспрашивать Костю о переменах на радиостанции, о Лупанове, которого, по её мнению, иногда заносит.

– Личностно он не так крупен, как главный редактор «Ахарбата» Анкудин Анкудинович. Его я обожаю. Это – бескомпромиссная позиция, высочайший интеллект, символ информационного обслуживания интеллигенции. Ему очень трудно, особенно после этого не укладывающегося в голове бессудного ареста Михаила Борисовича, он вынужден подчас крутиться, как чёрт на сковородке. Между Сциллой и Харибдой. Между интеллигенцией и душителем свободы.

– Сталиным?

– Нет, Путиным. Ещё Ксению Алтынину очень люблю, она мне как сестра. Я думаю как она, а она как я. Вы не знакомы? Не советую вам попадаться ей на язычок, горло перегрызёт!

Спрашивала Мария Петровна и о гостях, приходивших к Косте в эфир. Выяснилось, что эти известные всей стране люди – кто законченный подлец, кто премьерская подстилка, кто тайный коммуняка, кто голубая вошь, кто просто сука, кто патентованная б…дь Тёща не стеснялась в выражениях…

Её жёсткие инвективы предполагали несогласие, спор, дискуссию, но Костя в том состоянии, в котором находился, был не способен дискутировать. Сокрушённо соглашался со всем. Когда к ним наконец присоединилась Зоя, Костя вдруг вспомнил, что, кажется, забыл выключить свет на кухне в сетуньской квартире, и, может быть, даже оставил открытым холодильник, и ничего не помнит про утюг… Эти обстоятельства стали достаточно уважительной причиной их внезапного отъезда.

– Ах, как жаль, что сегодня не удастся переночевать в вашем чудесном имении, – на прощание сказал Костя.

– Да, целый гектар, доставшийся от упырей, это – настоящее имение. Когда-то у деда были две домработницы, в усадьбе жили также садовник с женой и детьми, да лесник, да два ординарца, да дежурный офицер, теперь мы – нищета. Одна домработница, но и у той леопарды на уме. Старый дом скрипит, как новые сапоги, крыльцо прогнило, всё нуждается в срочном ремонте, мы с мужем не знаем, что делать. К нам разные таджики приходили, такие суммы заламывали. Раньше они были хорошими, смирными, незлобивыми, но теперь посредством демпинга вытеснили местных строителей, которые благополучно спились, и эти узбеки теперь диктуют нам, старым николиногорцам, свои расценки – настоящая мафия, они и с милицией вась-вась, ведут себя по-хамски… Тут нужен русский народный умелец, мне Зоя говорила, что ваш батюшка такой. Я вас благословляю и умоляю, помогите, спасите дом.

Костя понял, что Мария Петровна, в отличие от мужа, просто так ему Зою не отдаст. Только за ремонт.

Когда «форд» вырулил за ворота, тёща вышла на улицу и перекрестила машину. Они, посигналив на прощанье, медленно двинулись в сторону шоссе, но тут из ворот выскочил профессор в пижаме, а за ним Морган. Зоя сказала, что останавливаться не надо. В зеркало Костя увидел, что в одной руке Данилы Ивановича была бутылка, а другую он поднял, сжав кулак в антифашистском приветствии «рот фронт». Он что-то кричал им вслед, казалось, что-то очень важное.

– Что он кричит?

– Что поляков в Катыни расстреливали немцы в сорок первом, а не наши в сороковом.

– Откуда ты знаешь?

– А он всегда это кричит, когда напьётся.

– Почему?

– Потому что он это точно знает, но по телевизору доказывал обратное.

Морган, поначалу казавшийся многомудрым псом, долго ещё бежал за машиной, сопровождая отъезд «молодых» идиотским лаем.

Зоя пожалела Моргана: «Был умный пёс, теперь постарел, стал в детство впадать».

Миновав мост, знаменитый тем, что с него когда-то в Москву-реку сбросили Ельцина, но он не утонул, Костя наконец выехал на Рублёвское шоссе.

Он никогда не вёл машину подшофе, был крайне удивлён, что никто не возражал, чтобы он сел в таком состоянии за руль. Значит, он был не в таком уж и состоянии. На всякий случай Костя возил с собой фотографию, где он запечатлён в обнимку с начальником московского ГИБДД. Может быть, благодаря ей доехали до дома без приключений. Всю дорогу молчали.

– Ну как тебе наша Николина гора? – наконец спросила Зоя.

– А кто такие любавические шахиды? – ответил вопросом на вопрос Костя.

– Хасиды, – поправила Зоя, – такая ветвь иудаизма.

– Так бабушка из них?

– Бог с тобой, Евдокия Исаевна – обыкновенная хохлушка, сирота… Крестила меня, не спросив родителей. Очень хорошая была, добрая, но страшно скупая. Как и дед…

– Добрая, но страшно скупая, Рюриковичи, Никодимовичи, Януарьевичи, Шляхтичи, Любавичи… Чёрт ногу сломит в вашей Николиной горе…

Ночью Костю мучили кошмары: он – с Зоей в постели, а в окно за ними подсматривает Сталин в чалме, с пейсами и даёт указания, как и что надо ему делать. Очень был недоволен, хотел лично показать, как надо. Сквозь стекло слышалось недовольное: «Ничего не умеют!» Со страшным скрипом окно отворилось. Тиран приблизился к постели, в руке его сверкнул топор, он снял чалму, и оказалось, что это не Сталин, а Зоин дед с логарифмической линейкой. Дед сверкающими линейками начал драться с Маркиным, который вступился за Костю. А Костя, как кобель, которого испугали во время акта с сучкой, не мог вытащить свой член из неё и визжал, визжал, визжал…