Он познакомился с Зоей на радиостанции «Парус».

Было это ещё до прихода на станцию Лупанова, открывшего в Косте дар радиоведущего. Популярной радиоведущей была тогда Зоя. Однажды Костя подвёз её на Сетунь и остался здесь, как он думал, навсегда. Необходимость ежедневно толкаться в пробках по дороге в ненавистную родную Лобню, на окраине которой стоял их деревенский дом, отпала…

Его отец был садистом. Подготовил сына безо всяких репетиторов для поступления на Физтех. Готовил с малых лет, то есть лишил парня детства. Когда-то, в эпоху физиков и лириков, отец сам мечтал поступить в МФТИ – лучший в мире институт, и всего-то в пяти остановках на электричке от Лобни. Но не сложилось, недобрал баллов. Поздно понял, что для поступления на Физтех мало получать пятёрки по физике и математике в сельской школе и любить фильм «Девять дней одного года». Пошёл в армию, получил военно-учётную специальность механика-водителя танка, демобилизовался, быстро женился и всю жизнь проработал в аварийной службе – водителем, слесарем-сантехником, электромонтёром, механиком, сварщиком… Костя – долгожданный, любимый сын, у него были старшие сёстры, целых три. Было бы больше, если бы Костя наконец не родился.

Это мать называла отца садистом. Его любовь к сыну была слишком строгая – строгая, потому что настоящая, всепоглощающая. Порой Костя думал, что отец его люто ненавидит, нарочно мучит и учит. Покататься на велосипеде с ребятами, поиграть в футбол он отпускал Костю только в награду за что-нибудь героическое, совершённое на учебной ниве. Обычно уроки с детьми делают матери, а тут – отец. Он учился вместе с Костей – какая учёба могла быть в отцовском послевоенном детстве? – а с сыном он навёрстывал недоученное. Отец заставлял Костю зубрить огромное количество стихов из школьной и не только школьной программы, чтобы таким образом парень тренировал память и необходимое настоящему учёному образное мышление. Заставлял выучивать и большие куски прозы. Гоголя, Лескова… Настоящий садист.

Вместе изучали физику, химию, математику. Отец страшно огорчался, когда трудные задачки решал быстрее сына, и тогда он его не отпускал гулять. А задачники добывались лучшие – для тех, кто готовится к поступлению на мехмат МГУ, МИФИ и на Физтех. Легендарный институт, в котором учили думать. Думать, то есть находить не просто самое короткое, неожиданное и красивое решение задачи, но и выход из безвыходного положения. Последним умением отец овладел самостоятельно и вполне.

Если дома старшего Лобова называли садистом, то на работе – Кулибиным: он мог починить всё, что могло испортиться, освоить любой прибор, даже любой музыкальный инструмент; он сам выучился играть на трофейном немецком аккордеоне, оставшемся от отца. Играл почти профессионально, но мог не только на аккордеоне, но и на пианино, и на скрипке; и виолончель, если бы была, он бы освоил…

И пел.

Русские песни, народные – затягивал их странным своим глубоким, прокуренным баритоном и с малого детства заставлял Костю подтягивать. Изувер. А главное, что, как нечто жизненно необходимое, внедрил отец в сына: стремление быть лучшим. Во всем, чем занимается. Побеждать. Он бы назвал его при рождении Виктором, но из скромности не назвал. Виктор Викторович – как-то чересчур, назвал Константином, с латинского – постоянный, стойкий. А без этих качеств победителем не сделаться.

Когда сын увидел «Лобов К.В.» в списке среди зачисленных на Физтех и с этой вестью явился в лобненский дом, стол уже был накрыт. Как будто Новый год, как будто День Победы. Отец по отчётам сына о том, как проходили экзамены, чувствовал, что всё путём. После написанных на пятёрку письменных работ по физике и математике на устных экзаменах преподаватели общались с Костей уважительно и заинтересованно, нельзя было не почувствовать, что «всё путём». Чернобородый экзаменатор-физик от Костиных ответов получал удовольствие и, уже поставив пятёрку, дал ещё одну задачку, которую Костя сразу решить не смог. «Ладно, идите, Лобов! Эту задачу никто ещё пока решить не может, может быть, мы с вашей помощью сделаем это лет через десять».

Во всём, что касалось собственно учёбы, с задачей быть лучшим и первым Костя справлялся. Сельское происхождение заставляло его стремиться стать к тому же и самым городским, модным, столичным. Конечно, он с жаром воспринял все передовые идеи, которые тогда змеились в обществе. Однако 90-е, несмотря на искреннюю поддержку студенчеством демократических преобразований, обидно разочаровывали. Выпускников Физтеха, ориентированных на высокотехнологичную оборонку, в то время как она нещадно сворачивалась, девать было некуда. Это обернулось безработицей или такими зарплатами, что хучь плачь, как говорила Костина мама. Он получил отличное распределение, попал в лабораторию Вадима Кирилловича Маркина, того самого чернобородого физика, который принимал у него экзамены по физике. Но ввиду тотального сокращения финансирования оборонки и связанных с нею научных исследований лучшие и талантливейшие сидели без дела и без денег. Нет, совсем без дела они не сидели – подрабатывали чернорабочими в магазинах, а на работу приходили выпивать.

Когда выдачу и тех грошей, что положено было платить, стали задерживать, Вадим Кириллович собрал всех молодых сотрудников лаборатории. Посадил напротив себя, запустил одну пятерню в бороду, другую в буйную седеющую шевелюру и сказал: «Нам не хватило пары лет для решения той задачи, для которой я выбрал вас, лучших и талантливейших… Нас предали… Надеюсь, это временное явление, но в ближайшие пять лет я просвета не вижу… Я остаюсь, но вас не могу удерживать. Более того, я вас гоню, иначе вы здесь все сопьётесь. Сейчас главное – выжить, сохраниться. Ищите работу, плодитесь и размножайтесь! Как только появится просвет, я вас найду. Из-под земли достану! Все свободны!..»

Тихо разошлись.

А потом разошлись не на шутку. У платформы Ново-дачной выпили бутылку спирта «Рояль» на пятерых. Разбавляли очаковским квасом, заедали пирожками с капустой, купленными тут же. К молодым учёным присоединилась лаборантка Анна Гавриловна, участвовавшая в работе их группы. Она была ненамного старше Кости, но Маркин завёл манеру общаться в лаборатории исключительно на «вы» и по имени-отчеству. Пели под гитару песни из фильма «Брат» и другие попроще, группы «Академия»: «Осень, осень, ну давай у листьев спросим, где он, май, вечный май…»

Ситуация вроде абсолютно трагическая, прощальная, расходная, но паники, ощущения катастрофы не было. Не верилось, что семь лет жизни выброшены псу под хвост, что Вадим Кириллович больше не будет ставить перед ними нерешаемые задачи, а они их будут решать и подтверждать экспериментально. Несмотря ни на что, казалось, что всё лучшее впереди.

Расставались молодые учёные по-русски. С дракой.

Как раз из-за лаборантки Анны Гавриловны. Большой, некрасивой, в лаборатории строгой, придирчивой, а вне – доброй и компанейской, очень переживавшей приостановление деятельности группы талантливых молодых учёных. Костя отбил её у своего друга Владимира Сергеевича Стадника, который под воздействием королевского спирта почувствовал к лаборантке неодолимую тягу. Но Анне Гавриловне больше нравился, как стало вскоре окончательно ясно, Константин Викторович. Спьяну он решил, что искренно полюбил Анну Гавриловну, что Владимир Сергеевич слишком много на себя берёт – у них и в работе была конкуренция, и в личной жизни Костя не захотел ему уступать. Дрались страшно и бестолково, Анна Гавриловна их с трудом разняла…

Проснулся Костя в её общежитской комнате. Ранним утром. От жажды и духоты…

На столе оставалась недопитая бутылка кваса, Костя жадно глотнул из неё и тотчас поплыл, стремительно покрываясь потом. Хотел открыть форточку, но не смог сделать ни шагу, сел опять на кровать и понял, что абсолютно голый. Где одежда? Вон она по комнате летает. И мужская, и женская. Костя лёг на спину, закрыл глаза и тоже полетел. Куда-то вниз, даже внутрь. Всё быстрее. В жуть какую-то. Ему нужна была опора, нужно было за что-то ухватиться, чтобы не упасть и не разбиться, не превратиться в бесконечно малую величину – а летел он всё быстрее. Костя, лежа с закрытыми глазами, проверил, что там справа от него. Под простынёй. Рукой – наобум, на ощупь. Справа кто-то спал. Кто, кто? Анна Гавриловна, конечно, – она, отвернувшись от него, спала, чуть-чуть даже похрапывая. Костя краем простыни промокнул лицо и шею.

Страх и паника нарастали, что-то надо было срочно предпринимать. Он повернулся, изо всех сил прижался к Анне Гавриловне, которая, как смогла, помогла ему…

* * *

Потом он слышал неожиданно нежное, благодарное, почти материнское: «Костенька, мальчик мой, ангел…» – и почувствовал, что его гладят…

Нельзя останавливаться, подумал Костя, а то опять нападёт паника. Он встал и быстро оделся, один носок так и не нашёл, ну и чёрт с ним.

– Я пошёл.

– Куда? Не уходи… – позвала его Анна Гавриловна.

– Простите, Анна Гавриловна, – сказал Костя, пряча глаза, – мне надо домой, поймите, родители волнуются, я их не предупредил. – Костя почему-то не хотел даже смотреть в её сторону.

– Ну, если родители… Идите, Константин Викторович, спасибо вам большое.

– Не за что, – ответил машинально Костя, потом добавил, одумавшись, – вам спасибо, Анна Гавриловна… за приют… за всё… простите меня.

На улице Костя понял, что он очень давно и сильно хочет по малой нужде, но по дороге на станцию удобных мест для её справления не было; утро уже не раннее, люди шли на работу… Наконец нашёл узкий проход между гаражами и удивился мощи исторгаемого потока и тому, как долго он не может опорожниться… Ещё мучила жажда и какая-то тухлая гадость во рту и носоглотке. В знакомом ларьке у станции продавался квас, Костю от вида квасной пластиковой бутылки чуть не вырвало. Он купил стеклянную бутылку пива, потому что знал, что пиво в таких ситуациях очень помогает. Костя тогда не выпивал, тем более так, как уже стали выпивать некоторые его коллеги; он не раз наблюдал в последнее время, как они иногда приходили на работу никакие, однако, выпив пива, преображались. Костя перешёл на ту платформу, где поезда «от Москвы», долго мучился, пытаясь открыть бутылку, сбить крышку о железные перила платформы. Подошёл мужик, который сказал «Дай!» и легко свернул голову бутылке. «Спасибо», – сказал Костя. «Приличный парень, – сказал мужик, – ты к этому не привыкай, сегодня не продолжай». «Не буду», – пообещал Костя и сразу выдул полбутылки. Хорошо ему стало уже в электричке. И было хорошо до тех пор, пока он не пришёл домой. Калитка была открыта, отец возился с граблями рядом.

– Пап, прости, непредвиденные обстоятельства, не мог предупредить…

Отец ничего не сказал, даже не кашлянул, на крыльцо вышла мать и шепнула Косте: «Отец тебя до последней электрички встречал. Не спали всю ночь». Костя скинул куртку, ботинки – от матери не ускользнуло, что сын на одну ногу бос, – и пошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Н-да, наглый, довольный хорёк с подбитым глазом. Вспомнил, что вчера подрался со Стад-ником, да, теперь понятно, почему всё тело так болит. Зачем-то отбил у него Анну Гавриловну – неудобно получилось. Что нашло? Да, нашло, сам от себя не ожидал… да, не бывает некрасивых женщин, бывает мало спирта… Жалко её. И себя… Катастрофа, лаборатории нет…

Вошёл в свою комнату, увидел, что застелено свежее бельё – мать успела, – и лёг. Как глупо всё, как противно, Анна Гавриловна, хорошая ведь женщина, какая самоотдача, как она его ждала, оказывается. Она сказала ему спасибо, ангелом называла… Ангелом, разве такие ангелы?

Проснулся он только к ужину.

Никто его, на удивление, ни в чём не упрекнул, ни о чём не спрашивал. Отец только просил узнать про сотовые телефоны, которые входили в моду в Москве. Какие они, сколько стоят?.. Информация о закрытии лаборатории вызвала в отце приступ кашля, мать думала бежать к телефонной будке на соседней улице, чтобы вызывать скорую…

Костя поклялся в Долгопрудном больше не появляться. Больно было смотреть в глаза Вадиму Иннокентьевичу… Но пришлось. Невозможно так просто взять и всё порвать. Раз в месяц приезжал, получал кое-какие задания от Маркина, выполнял их. Отец умолил («Я тебе не приказываю, я тебя по-человечески прошу!») не бросать кандидатскую диссертацию. Ею Костя занимался в свободное от других дел время. Встретил и Анну Гавриловну, она ему страшно обрадовалась, сказала сердечно: «Константин Викторович, дорогой, как я рада вас видеть, как хорошо, что вы нас не забываете…» Не забывал он её ещё долго. Немного стесняясь самого себя, навещал в общежитии, когда был выпивши…

Внезапно появились варианты отъезда в Америку и работы по специальности там. Узнав об этих поползновениях сына, отец странно всхлипнул, затягиваясь «Примой», сказал тихо: «Прокляну!» И неделю с Костей не разговаривал. А Костя мог и не послушать отца, но оказалось, что тот допуск к засекреченным исследованиям, которым удостаивали «лучших из лучших», на годы закрыл ему возможность выезда за рубеж. Однако в «благословенные 90-е» и это можно было превозмочь. Владимиру Сергеевичу Стаднику, смертельно обидевшемуся на Костю и заодно на всю «эту страну», удалось уехать и устроиться в калифорнийском научном городке.