Мужчина стоял у верблюжьих загонов, склонив голову, и о чем-то напряженно беседовал с Хутулун. Одноглазый и несколько татар стояли вокруг него, ухмыляясь, как идиоты. Жоссеран подошел, Уильям следовал за ним по пятам.

— Ты хотел меня видеть? — спросил он Хутулун.

— Этот человек хочет с тобой поговорить.

— Что ему нужно?

— Он думает, раз ты едешь к Хану ханов, то ты, должно быть, богач.

— Он хочет денег?

— Он пригласил тебя переночевать у него дома.

— Здешние покои достаточно удобны.

— Это не совсем то, что он имеет в виду. Он предлагает тебе свой дом на ночь, со всем, что к этому прилагается. Он съедет, и ты на ночь станешь хозяином в его доме. Он говорит, что у него есть жена и две прекрасные дочери, и ты волен поступать с ними, как тебе будет угодно. — На ее лице не отразилось ни единой эмоции, ничто в ее глазах не выдавало, о чем она думает. — Он, разумеется, ожидает платы за эту услугу.

Жоссеран уставился на нее, затем на мужчину.

— В чем дело, христианин? Ты никогда не сходился ни с кем, кроме собственной руки? — спросил его Одноглазый.

Татары взревели от смеха.

— Это пристойно? — спросил Жоссеран.

— Здесь это почитают за честь, — ответила Хутулун. — Оказать такое гостеприимство — значит снискать благословение их богов.

— Что происходит? — крикнул Уильям, вне себя от досады, что не может понять ни слова из этого разговора.

— Мне предлагают… женщину… на ночь.

— Блудницу? — крикнул Уильям.

— Нет, не блудницу. Жену этого человека.

— Его жена — блудница?

Жоссеран хотел было сказать: «Да, и дочери его тоже», но передумал. Уильям выглядел так, будто вот-вот его хватит апоплексический удар.

— Ты, конечно же, отказался.

Но Жоссеран еще не решил отказаться. «Пять лет без женщины, — думал он, — пять лет покаяния и целомудрия ничего не дали моей душе». Он попытался прикинуть месяц. Должно быть, близится Пятидесятница. По этим подсчетам, его пять лет службы истекли, он исполнил свой обет перед орденом Храма и снова стал свободным человеком. Его свобода перед Богом, возможно, была другим вопросом, но он и так погряз в грехах, так что одним больше, одним меньше…

А завтра всегда можно исповедаться священнику.

— Ты откажешься, — прошипел ему Уильям. — Мы исполняем святую миссию от самого Папы. Я этого не потерплю!

Именно это и помогло ему принять решение.

— Это у тебя святая миссия от Папы. А я всего лишь человек из плоти и крови, вот и все. — Он повернулся к уйгуру, который терпеливо ждал ответа. Жоссеран внимательно его изучил. Его подпоясанный халат был рваным, а зубы — плохими. На подбородке виднелись клочки волос, которые у юноши могли бы сойти за бороду. Не лучшая порода.

— *Ас-саляму алейкум*, — сказал мужчина на арабском и был в восторге, когда Жоссеран ответил ему, как научился в Утремере:

— *Ва-алейкум ас-салям*.

— Не желаете ли быть моим гостем, господин?

Жоссеран замялся.

— Твоя жена, — спросил он. — Она красива?

Мужчина закивал.

— Как будет угодно Аллаху.

По крайней мере, честный ответ.

Уильям расправил плечи.

— Ты должен остаться здесь, во дворце. Я запрещаю это!

— Ты не можешь мне ничего запрещать! Я останусь там, где мне будет угодно!

— Тогда да смилуется Господь над твоей душой! — сказал Уильям таким тоном, который подразумевал, что он надеется на обратное. И зашагал прочь.

Одноглазый вопросительно посмотрел на Жоссерана.

— Он что, женщин не любит?

Жоссеран покачал головой.

— Он воздерживается от всякой плоти.

— Даже, ну, знаешь, овечку разок-другой?

Жоссеран гадал, в какой опасной затее их погонщик верблюдов лишился глаза.

— Так ты не отвергнешь гостеприимство этого человека? — настаивал Одноглазый. — Ему не терпится заслужить благосклонность своих богов.

Жоссеран колебался, бросая взгляд на Хутулун, которая демонстративно смотрела в другую сторону. Черт бы ее побрал. Неужели ему прозябать в нищете, ожидая богатств, которых он никогда не увидит?

«Что ж, в конце концов, он всего лишь мужчина, — думала Хутулун, возвращаясь в свои покои. — И что с того? У ее собственного отца есть свой гарем, у Великого хана в Каракоруме — сотня женщин в его распоряжении, по крайней мере, так она слышала. К тому же этот Жосс-ран — всего лишь посланник из варварской страны, какое ей дело, где он проводит ночи и каких кобыл седлает?»

И все же этот человек не давал ей покоя. До его появления в степях ее судьба была ясна; она могла оттягивать час, сколько угодно, но знала, что однажды ей придется выйти замуж за сильного и подходящего царевича из другого рода и родить ему детей. Такова будет ее жизнь.

До сих пор она с этим смирилась.

Так почему же теперь ее сердце бунтовало при этой мысли? Неужели она могла полюбить варвара? Сама мысль была отвратительна. Ее жизнь — в степи, с таким же татарским вождем, как она сама, где она будет растить своих детей с ветром в волосах и травой степей под ногами.

И все же она проклинала уйгура и всю его семью. Она надеялась, что у его жены верблюжья морда, а от дочерей несет козлятиной.

В ту ночь даругачи устроил пир в честь своих гостей, но Хутулун на нем не появилась. Когда один из ее воинов пошел за ней в ее покои, она прогнала его из комнаты метким пинком. Когда он захлопнул за собой дверь, то услышал, как ее нож вонзился в дерево в нескольких дюймах от его лица. Он бежал.

Одна, в отвратительном настроении, она смотрела, как тени ползут по полу. Она выпила три чаши черного кумыса и провалилась в мертвый сон на полу.

***