Они снова двинулись в путь, на восток. Слева от них тянулись горы, которые татары называли Тянь-Шань, Небесные горы. Ледяные шапки сверкали на фоне иссиня-черного неба, а под ними отроги предгорий были изрезаны крутыми оврагами, отчего походили на лапы притаившегося зверя. День за днем они ехали, наблюдая, как горы меняют свой цвет с движением солнца: от нежно-розовых на заре до медных и стально-серых в полдень и фиолетовых и бордовых в сумерках.

Повсюду на равнине они видели кости — выбеленные скелеты лошадей, верблюдов и ослов, а иногда и ухмыляющийся череп человека.

Они огибали великую пустыню Такла-Макан, сказал Одноглазый. В переводе с уйгурского это означало «войдешь — не выйдешь». Но они не станут приближаться к пасти Такла-Макана, заверил он. Оазисы, словно жемчужное ожерелье на шее царевны, кольцом окружали ее мертвое сердце.

— Если только не случится сильная буря и мы не заблудимся, мы будем держаться подальше.

— И как часто в год случаются такие бури? — спросил его Жоссеран.

— Постоянно, — ответил Одноглазый и разразился своим странным кудахчущим смехом.

Пустыня представляла собой унылую равнину из гравия и плоских камней, которую татары называли гэби. Но когда Жоссеран остановился, чтобы рассмотреть один из этих камней, он обнаружил, что они на самом деле окрашены в яркие цвета — и в красный, и в баклажанный. Но вскоре равнины гэби сменились солончаком из растрескавшейся от жары грязи с хрупкой белой коркой, который, в свою очередь, уступил место пустоши из серого твердого песка. Казалось, он сливается с знойной дымкой, так что между землей и небом больше не было горизонта. Когда горы остались позади, им показалось, что они вообще никуда не едут, а бредут по одной и той же миле снова и снова, день за бесконечным днем.

Однажды им навстречу прошел другой караван, направлявшийся на запад, в Кашгар. Спины верблюдов были покрыты большими овальными попонами под деревянными седельными рамами, и каждое животное несло по два огромных рулона шелка с каждой стороны. Крики погонщика и звон верблюжьих колокольчиков доносились до них на жарком ветру.

— Знаешь, куда идет этот шелк? — крикнул он Уильяму. — В Венецию.

— Откуда ты знаешь? — крикнул в ответ Уильям, подпрыгивая на спине своего верблюда.

— Это Шелковый путь! Разве ты не слышал о нем? Магометане каждый год путешествуют по нему, чтобы выменять этот шелк на базарах Бухары, Тебриза и Багдада. Но никто из них никогда не заходил дальше Персии. А теперь Жоссеран Сарразини увидел, где начинается великий путь!

— Я не вижу никакой дороги, — сказал Уильям.

— Потому что дороги нет. И все же торговцы возят этим путем шелка со времен нашей Священной Книги.

— Ты хочешь сказать, этот погонщик поведет своих верблюдов до самого Багдада?

— Нет, он продаст свой груз в Кашгаре. Шелковый путь — как цепь. Он обменяет его на кориандр или нефрит на базаре. Кто-то другой повезет его шелк через горы и обменяет на финики и стекло. И так далее, пока какой-нибудь епископ в Риме не купит его для своей любовницы!

— Ты рассказал эту историю, чтобы просто поддеть меня, тамплиер?

— Вовсе нет. Я подумал, тебе будет интересно. Хочешь сказать, ни у одного из знакомых тебе епископов нет любовниц?

— Они ответят за свои грехи, когда придет день. Как и ты ответишь за свои.

— По крайней мере, я буду в хорошей компании.

Глядя, как караван исчезает в зыбком мираже Такла-Макана, Жоссеран почувствовал себя захваченным потоком истории. Веками эти верблюды брели через эту пустыню со своей драгоценной тканью, и лишь в последние несколько лет кто-то наконец узнал, как ее делают. Невероятно — они разводят коконы какой-то моли! Уильям мог называть этих людей дикарями. Для него же они были неиссякаемым источником изумления.

***