Жоссерану и Уильяму выделили собственную юрту недалеко от центра огромного лагеря, рядом с ордо Кайду. Их татарские хозяева зажгли серебряную чашу с благовониями у святилища Натигая, и хотя Уильям быстро ее затушил, аромат все еще витал в воздухе. Жоссеран забрался под свои одеяла из шкур и лежал на спине, глядя в небо сквозь дымовое отверстие в крыше.

Жоссеран видел, как Уильям на коленях вырисовывается силуэтом на фоне тлеющих углей в очаге. Он шептал молитву об их спасении.

Жоссеран глубже зарылся в меха. Ему хотелось, чтобы Уильям просто заткнулся и уснул. Нервы его были на пределе, и ему нужен был отдых. Франция, даже Утремер, казались сегодня таким далеким. Словно они попали в какой-то подземный мир. Он смеялся над суевериями Уильяма о гигантских муравьях и других тварях, но теперь и ему было страшно. Ночью было труднее отмахиваться от рассказов о людях с хвостами и ногами, растущими из головы.

Они были так далеко от милости Христа. Немногие выживали в таких путешествиях. Большинство поглощали неприступные горы, навсегда потерянные для христианского мира, и их больше никогда не видели.

Уильям был единственным напоминанием о привычном мире, оставшимся у Жоссерана, его единственным якорем в христианском мире. Какая печальная ирония.

В Акре Тома, должно быть, уже недоумевает, почему он не вернулся с ответом Хулагу на их мольбы. У Жерара и Юсуфа, пока они сидят в какой-нибудь зарешеченной келье в Алеппо, бороды, наверное, уже отросли до колен. Все остальные о них забыли. Даже Папа, подозревал он.

— Не желаешь ли исповедаться? — спросил Уильям в темноте.

— Исповедаться?

— Мы в пути уже много недель, а ты так и не исповедался.

— Я все это время провел в седле. У меня не было особой возможности согрешить.

— Когда ты исповедовался в последний раз, тамплиер?

«Больше десяти лет назад, — подумал он. — Бессмысленно перечислять мои мелкие грехи, когда на самой моей душе несмываемое пятно, о котором я не могу или не хочу говорить вслух, особенно священнику».

— В ордене у нас есть свои капелланы, которые нас обслуживают.

— Если так, то ты знаешь, что должен регулярно каяться.

— Когда я почувствую нужду в покаянии, брат Уильям, я вам сообщу.

Жоссеран перевернулся на бок и попытался уснуть.

— Почему мне кажется, что ты несешь на себе тяжкое бремя? — сказал Уильям.

— Я и впрямь несу тяжкое бремя. Это доминиканский монах, и зовут его Уильям.

— Я знаю твое мнение обо мне, тамплиер. Но не делай ошибки, считая меня тугодумом. Я знаю, когда человек сильно терзается. Война, может, и твоя область. Но изменчивость духа — моя.

— Благодарю за заботу. А теперь спи.

Жоссеран закрыл глаза, но сон не шел. Он думал об этой Хутулун и о черной пустоте, что появилась в ее глазах, когда она смотрела на Уильяма, и о том, как татары вокруг нее замолчали. Словно она видела его душу насквозь. «А мою она тоже видит?» Он надеялся, что нет, ибо боялся он не чудовищ, что таились за Крышей Мира, а тех, что прятались внутри него самого.

***