Они называли это кангом — колодка из тяжелого дерева, которая надевалась на шею и имела два меньших отверстия по бокам, куда продевались запястья. Когда она была на месте, невозможно было ни лечь, ни отдохнуть, ни уснуть. Ее тяжесть на шее и судороги, которые она вызывала в мышцах плеч, без сомнения, должны были сломить его дух.

Кровь запеклась над его правым глазом, который теперь заплыл. Время от времени он чувствовал, как по щеке стекает струйка водянистой крови. Но это было ничто по сравнению с болью в плече. Оно горело так, словно сустав вскрыли раскаленным железным крюком.

Он чувствовал, как проваливается во тьму, в призрачный мир, населенный барабанным боем шаманов и холодной, неумолимой болью.

Откуда-то издалека он слышал бормотание и смех мужских голосов, двигавшихся по лагерю, жуткий плач под рокот барабанов, затем крик, возможно, воображаемый, одного из его товарищей по несчастью.

— Жосс-ран, — произнес голос.

Он поднял голову. Все, что он мог видеть, — это оранжевые отблески костров сквозь вход в юрту.

— Жосс-ран.

Он понял, что она здесь, его прекрасная ведьма Хутулун, ее глаза сверкали в темноте. Она присела перед ним на корточки.

— Тебе не следовало выезжать, — сказала она.

— Моим долгом было защитить священника.

— Ты думал проявить храбрость. Посмотри, к чему это тебя привело.

Вот он снова, этот ужасный плач.

— Что это? — спросил он.

— Они скорбят по вдовам, которых ты сегодня сделал.

— Я не намеревался делать вдов; я сражался за свою жизнь. А как насчет вдов, которых сделала ты?

Она протянула руку, и кончики ее пальцев обвели контуры раны на его лбу. «Проявление нежности, наконец-то, — подумал он. — Возможно, она не совсем забыла пустыню».

— Что со мной будет?

— Мой отец злится на меня за то, что я привезла тебя своим пленником, и он злится на тебя за то, что ты не умер от своей раны. Он желает твоей смерти, но не хочет брать на себя ответственность за нее.

Он попытался пошевелиться, но от этого усилия по плечу прошла еще одна судорога боли.

— Скажи ему, я сожалею о причиненных ему неудобствах.

— Он прочел послание, что ты привез от Хубилая. Это спутало все карты. Некоторые из полководцев моего отца говорят, что ты посол и с тобой нужно обращаться с уважением. Другие говорят, что раз ты вел переговоры с Хубилаем, тебя следует казнить. Есть и те, кто хочет оставить тебя в заложниках. Но имеет ли твоя жизнь какую-то ценность для Хубилая?

Он выдавил из себя дикую ухмылку.

— Скажи им, Император Катая любит меня как брата.

Она не улыбнулась. Что-то в ее выражении встревожило его.

— А каково мнение твоего отца?

— Мой отец склоняется к казни. Он говорит, что мертвые едят меньше. — Она вздохнула. — Я сделаю все, что смогу, чтобы его переубедить. Я найду способ тебя освободить. — С ней была деревянная чаша, наполненная водой. Она намочила в ней кусок тряпки и смыла засохшую кровь вокруг его глаза. Затем она промыла рану от стрелы, нежно, как возлюбленная. Даже сейчас, в его отчаянном положении, он ощущал тепло ее груди сквозь свою шелковую рубаху.

— Я все еще хочу тебя, видит Бог, — прошептал он.

Она не ответила.

— Ты слышала меня, Хутулун?

— Я могу промыть твои раны. Кроме этого, я ничего не могу для тебя сделать.

— Я должен знать. Ты совсем ничего ко мне не чувствуешь?

— Ты варвар с запада. Что я могу к тебе чувствовать? Я выйду замуж за сына хана, который сделает моих сыновей царевичами степи, как мой отец. — Она закончила свои манипуляции. Это была доброта, подумал он, хотя она и не облегчила его боли. — Рана чиста.

— Зачем твой отец мучает меня этой колодкой? Скажи ему, что если я так его донимаю, пусть делает, что хочет. Я не боюсь умереть.

— Я передам ему, что ты сказал. — Она встала и подошла к выходу из юрты.

— Я бы все отдал, чтобы лечь с тобой хотя бы на одну ночь, прежде чем умру.

— Тогда ты глупец, — сказала она и скрылась во тьме.

***