Багровое свечение «нейро-корней», впивающееся в скалы, как раскаленные иглы, отбрасывало зловещие, пляшущие тени. Воздух гудел низкочастотным ревом раненой, но не сломленной Колыбели – звуком, проникавшим сквозь кости, вытесняющим мысли. Джекс, спотыкаясь о камни, покрытые липкой, обжигающей слизью, тащил Лео вверх по склону. Биолог висел на его плечах безвольным грузом, тяжесть которого с каждым шагом становилась все невыносимее. Не только физическая тяжесть истерзанного тела, но и тяжесть понимания: он несет уже не Лео Коста, биолога, товарища, автора отчаянного плана, а его угасающую оболочку.

Физическая Реальность: Лео был не просто тяжел. Он был мертвым грузом. Его ноги волочились по камням, не помогая, а лишь цепляясь. Голова безвольно болталась на тонкой̆ шее при каждом шаге, рывке, спотыкании Джека. Джекс чувствовал, как теплая влага – кровь, сочащаяся из раны на бедре Лео – пропитывает его комбинезон на спине, смешиваясь с его собственной̆ кровью и едким потом. Дыхание Лео было поверхностным, хрипящим, прерывистым, горячим. Это было дыхание умирающего, лишенное ритма жизни, лишь механический̆ остаточный̆ процесс.

Каждый̆ стон Лео, каждый̆ его беспомощный̆ вздох отзывался в Джеке ледяной̆ иглой̆ вины и отчаяния. Он чувствовал, как жизнь, как сама суть Лео утекает сквозь пальцы, как песок. Мысли путались: «Это Лео. Мой друг. Он умирает. Я несу труп. Я должен его бросить. Я не могу его бросить. Станция… Сигнал… Джулиан… Взрыв был напрасным…» Багровый̆ свет давил на глаза, гул глушил внутренний̆ монолог, оставляя только животное желание сбросить груз и бежать.

Скала подарила им не милосердие, а отсрочку – неглубокую расщелину, скорее нишу, чем пещеру, прикрытую нависающим камнем от прямого багрового света и, возможно, от взглядов преследователей̆ снизу. Джекс вполз туда, волоча Лео, и рухнул на колени. Воздух здесь был чуть прохладнее, но не свежее – всё равно пахло гарью, металлом и той сладковатой̆ гнилью, что исходила от самой̆ Колыбели.

Джекс осторожно опустил Лео на относительно ровный̆ камень, поддерживая его голову. «Лео? Слышишь меня? Мы… в укрытии. Ненадолго.» Он говорил громко, четко, преодолевая хрипоту и гул, пытаясь пробиться сквозь туман, окутавший̆ разум друга. Его пальцы нащупали пульс на шее Лео – слабый̆, частый̆, нитевидный̆, как дрожание пойманной̆ птицы.

Лео открыл глаза. И это было хуже, чем если бы они остались закрытыми. Взгляд был пуст. Не отсутствующим – пустым. Как у выброшенной̆ на берег медузы. Он смотрел не на Джека, не на скалу над головой̆, а сквозь них, в какую-то невообразимую даль или в никуда. Зрачки, широкие в полумраке ниши, не реагировали на движение руки Джека перед лицом. В них не отражался багровый̆ отсвет – они просто поглощали свет, как черные дыры.

Исчезновение «Я»: «Лео? Это Джекс. Джекс Риггс. Инженер.» Джекс тряхнул его за плечо – осторожно, но настойчиво. Никакой̆ реакции. Ни узнавания, ни страха, ни вопроса. Лишь слабое моргание, рефлекторное, как у рептилии. Рот Лео был приоткрыт, по уголку стекала слюна, смешанная с сухой̆ кровью. Он не пытался говорить. Не пытался даже стонать осознанно. Лишь хриплый̆, булькающий̆ звук вырывался из его груди на выдохе – звук не человека, а биологической̆ машины на последнем издыхании.

Джекс пытался еще. «Вода? Дай знак… Моргни, если слышишь.» Ничего. Даже попытки Лео что-то произнести пропали. Раньше были обрывки слов, хриплые предсмертные констатации. Теперь – только физиологический̆ шум дыхания, прерываемый̆ иногда хриплым кашлем, выбивавшим крошечные пузырьки пены с кровью на губы. Язык, инструмент разума, превратился в бесполезный̆ кусок плоти во рту.

Руки Лео лежали неподвижно, пальцы слегка согнуты, но не в кулаки, а в беспомощные когти. Когда Джекс попытался приподнять его, чтобы осмотреть рану на бедре, тело Лео оказалось вялым, как тряпичная кукла, лишенное какого-либо мышечного тонуса или сопротивления. Никаких попыток помочь, перевернуться, устроиться удобнее. Полная капитуляция воли. Даже рефлексы угасали – он не отдернул ногу, когда Джекс, сдирая пропитанную кровью ткань комбинезона, нечаянно задел край̆ зияющей̆ раны.

Рана: Она была ужасна. Глубокий̆ рваный̆ разрыв на бедре, вероятно, от осколка камня или когтя щупальца во время бегства. Виднелись темно-красные мышцы, осколки кости. Кровотечение замедлилось не потому, что рана начала затягиваться, а потому, что сердце просто не могло больше гнать кровь с прежней̆ силой̆. Сама рана выглядела… чужеродно. Края не воспалились привычным красным, а имели синюшный̆, почти серый̆ оттенок. Мельчайшие нитевидные «нейро-корни», светящиеся тусклым багровым, словно мицелий гриба, оплетали края раны, проникая вглубь тканей̆. Колыбель уже начинала свою работу по ассимиляции, даже до смерти.

Джекс оторвал взгляд от раны. Он посмотрел в пустые глаза Лео. И понял окончательно и бесповоротно: Лео Коста уже не здесь. Тот человек, с которым он спорил о планах, с которым делил последние крохи разумной̆ надежды, который̆ придумал эту отчаянную атаку – он исчез. В нише сидело лишь биологическое тело, медленно угасающее под двойным ударом – смертельной̆ раны и всепоглощающего влияния Колыбели, довершившего разгром его разума. Стадия 3 была не просто потерей̆ речи. Это была смерть личности.

Джекс достал из рюкзака последний̆ бинт, последнюю дозу кровоостанавливающего геля (бесполезного против такого повреждения). Он механически обработал рану, зная, что это лишь отсрочка неизбежного на минуты, может, часы. Он прижал ладонь к холодному, потному лбу Лео. «Держись, брат,» – прошептал он, но слова повисли в воздухе, бессмысленные. Лео не мог «держаться». У него не было больше «я», которое могло бы за что-то держаться.

Волна слепого гнева накрыла Джека. Гнева на Колыбель, на Кассандру, на корпорацию, на нелепость их гибели, на саму вселенную, допустившую такое чудовище. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он хотел закричать, разбить что-нибудь, выстрелить в багровую тьму. Но все, что он мог – это сидеть на корточках в пыльной̆ нише, глядя, как пульсирующий̆ свет «корней̆» в скале рядом отсвечивает в безжизненных глазах его друга. Гнев сменился ледяным, всепоглощающим бессилием. Он не мог спасти Лео. Он даже не мог подарить ему осмысленную смерть.

Внизу по склону донесся отдалённый̆, гортанный̆ вопль – не человеческий̆, а звук зараженного, уловившего их след или просто издавшего бессмысленный̆ клич в такт гулу Колыбели. Звук отрезвил, как удар хлыста.

Джекс окинул взглядом Лео. Дыхание – агональное. Пульс – еле ощутим. Сознание – нулевое. Шансы дожить до утра – призрачные. Шансы добраться до станции «Глубина» с ним – нулевые. А без станции… Без станции его смерть, смерть Элиаса, Джулиана, гибель всех на «Заре» – все это становилось бессмысленной̆ жертвой̆. Данные, последняя запись Элиаса, предупреждение – все это кануло бы в небытие вместе с ним, если он останется здесь или погибнет, таща Лео.

Его рука наткнулась на рюкзак Лео, валявшийся рядом. Твёрдый̆ угол планшета, упаковка с образцами «нейро-корня», блокнот с записями биолога. Доказательства. Последнее, что осталось от разума Лео Коста. Последняя надежда, что их гибель не напрасна. Этот рюкзак он мог донести. Один.

Джекс закрыл глаза. Не для молитвы – для концентрации. Он представил станцию «Глубина». Коммуникатор. Камеры. Возможность передать всё. Затем он представил Лео здесь, в нише. Завтра. Или через час. Или, когда Колыбель снова начнет собирать «сырье». Его тело, превращающееся в заплатку, в топливо, в часть этого багрового кошмара. Пустые глаза, смотрящие в никуда, пока плоть не перестанет дышать. Он уже не чувствует. Он уже не Лео. Мысль была ледяной, жестокой, но… правдивой.

Джекс встал. Колени дрожали. Он снял свой истерзанный̆, почти пустой̆ рюкзак. Взвалил на плечи рюкзак Лео. Он был тяжелее. В нем был груз ответственности, груз памяти, груз последней̆ миссии.

Он повернулся к Лео. Биолог сидел, прислонившись к скале, голова запрокинута, рот приоткрыт. Глаза все так же смотрели в пустоту. Багровый̆ свет из расщелины скалы падал на его лицо, придавая коже мертвенный̆, инопланетный̆ оттенок. Он дышал. Хрипел. Но его здесь не было.

«Прощай̆, брат,» – прошептал Джекс. Не Лео – тому, кем он был. Тому, кто остался в воспоминаниях, в лаборатории «Зари», в спорах о природе угрозы. «Я.… попробую… донести.» Слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Какая разница, что он донесет, если Леко уже не услышит, не поймет, не оценит?

Он не стал тратить последние силы на бесполезные попытки устроить Лео удобнее или спрятать его лучше. Это не имело смысла. Колыбель все равно знала. Колыбель все равно возьмет свое. Он просто… отвернулся. Сделал первый̆ шаг из ниши обратно на багровый̆ склон. Потом второй̆. Не оглядываясь. Гул планеты, казалось, усилился, празднуя его одиночество, его новую уязвимость. Багровый̆ свет лизал его спину, пятная тень, которую он отбрасывал от себя, как кровавое клеймо.

Джекс Риггс шел вверх. Один. Неся на плечах не тело друга, а его наследие и невыносимую тяжесть осознания: он только что оставил последнюю частицу своего человечества в холодной̆, багровой̆ нише, на попечение мира, который̆ не знал слова «милосердие», а знал только слова «сырье» и «функция». А впереди, в багровых сумерках, маячила лишь станция «Глубина» – стальная гробница для его последнего акта отчаяния. Угасание Лео было завершено. Теперь начиналось угасание Джека.