Рев «инкубатора» был не просто звуком. Это была физическая субстанция, наполнявшая пространство, давящая на барабанные перепонки до боли, вибрирующая в костях, заставляющая внутренности сжиматься в такт чудовищному сердцебиению Колыбели. Свет не освещал – он прожигал, заливая мир ослепительной, пульсирующей голубизной, пронизанной кровавыми и фиолетовыми вспышками. Элиас Вернер стоял на краю скального выступа, чуть в стороне от Джекса, готовившегося к спуску, и Джулиана, сжавшегося в комок отчаяния. Он чувствовал, как последние опоры его разума – логика, язык, память – стремительно рушатся под этим двойным прессом света и звука. Как песчаный замок под накатом прилива. Мысли распадались на осколки, слова уплывали в пульсирующий туман, оставляя лишь первобытный страх и жгучую, отчаянную потребность зафиксировать. Пока еще мог.

Он с трудом поднял портативный рекордер. Устройство казалось смехотворно маленьким, игрушечным перед лицом космического Левиафана, чье рождение/пробуждение/трансформация происходило у них на глазах. Его пальцы дрожали, нажимая кнопку записи. Красный огонек замигал, слабый, но упрямый маячок человеческой технологии в море чужой биолюминесценции. Элиас поднес микрофон ко рту. Его губы были сухими, язык ватным. Он сделал глубокий, обжигающий легкие вдох воздухом, насыщенным озоном и сладковатой гнилью.

Голос, когда он заговорил, был не его собственным. Низким, надтреснутым, напряженным до предела, но поразительно четким на фоне адского гула. Это был голос Элиаса Вернера, лингвиста, ученого, последнего свидетеля человечества на Колыбели. Голос, вырванный из самой глубины его гибнущего «я».

«Запись… Финальная. Элиас Вернер. Колыбель. Сердце… ада.» Пауза. Сглотнуть ком в горле. «Вижу… ядро. Не планета. Орган. Гигантский… трансформатор. Чужой.» Его глаза бегали по пульсирующей массе, выхватывая детали, пытаясь втиснуть неописуемое в рамки языка. «Извилины… как мозг. Трубки… артерии. Свет… энергия… жизнь? Чуждая жизнь.» Он резко кашлянул, сплевывая светящуюся пыль. «Цикл… подтверждается. Сон… приманка… пробуждение… заражение… редукция… сбор.» Каждое слово – гвоздь в крышку гроба их надежд. «Сбор… здесь. Стада… идут. Как… мотыльки на пламя. Только… пламя пожирает.»

Он перевел дух, чувствуя, как волна спутанности накрывает его. Нужно было успеть сказать главное. Предупредить.

«Они… не убиты. Превращены. Сырье.» Его голос сорвался на этом слове. Он посмотрел вниз, на полупоглощенные тела, на пустые лица тех, кто делал последний шаг. «Разум… стерт. Личность… растворена. Только… биомасса. Энергия. Для… этого.» Он ткнул пальцем в пульсирующую бездну. «Рождения? Пробуждения? Ухода? Не знаю. Нечеловеческое… непостижимое.» Отчаяние прорвалось наружу. «Цена… за „рай“. Цена слепоты. Мы… нашли рай. Он… нашел нас. Пожрал.»

Он закрыл глаза, собирая последние силы. Гул вдавливал его в скалу. Свет прожигал веки.

«Земля… слушай! Колыбель… не уникальна. Цикл… повторяется. Шрамы… на планетах… «мертвых». «Идеальных». Ловушка! Его голос стал громче, резче, полным ледяной страсти. «Никогда… никогда не приближайтесь! Никаких… «райских» миров! Любая… мертвая гладь… сон… обман! Проверяйте… глубже! Ищите… циклы! Шрамы!» Он задыхался. «Астра Глобал… виновны. Жадность… слепота… Он послал нас… в пасть… Мы… предупреждение. Последнее… предупреждение. Бегите. Или… кончите… как мы.»

Последние слова предупреждения повисли в воздухе, тут же поглощенные ревом Колыбели. Элиас почувствовал, как что-то рвется внутри. Нить, связующая мысль и слово. Он снова открыл рот, пытаясь добавить что-то – о структуре, о корнях, о слабости… Но слова не приходили. Вернее, они были, но рассыпались, как песок, прежде чем он мог их произнести.

«Слабость… возможно… основание… корни… сходятся… энергия… но…» Пауза затянулась. Его взгляд стал путаным, он смотрел на микрофон, как на незнакомый предмет. «Данные… архивы… „Глубина“… передали… но сигнал… слабый… шум… Пилигрим… мертв… танцует… как они…» Он показал рукой вниз, на стадо, подходившее к краю. «Стадия… три… четыре… разум… кончился… шум… мешает…»

Его речь замедлилась, стала тягучей. Простые слова начали ускользать.

«Мы… попробуем… Джекс… заряд… бум… но… сила… огромна… регенерация… видела… в данных… шанс… мал… очень мал…» Он потер лоб, на котором выступила светящаяся испарина. «Джулиан… плохо… держится… но… сдаётся… Лео… план… его план… но Лео… там… в станции… пустой… как…» Он не мог закончить мысль. Имя «Майя» застряло у него в горле. «Все… кончается… здесь. Сырье… все… сырье…»

Голос Элиаса стал тише, монотоннее. Интонации исчезли. Он перестал описывать. Он начал бормотать. Отрывочные фразы, обрывки понятий, сливающиеся с гулом.

«Корни… светят… ярко… красиво… страшно… Рисунки… Майя… спирали… витки… тут… везде… витки…» Он смотрел на пульсирующие узоры на скале перед собой. «Рай… зеленый… трава… быстро… росла… хорошо… было… обман… ложь… ловушка… пасть…» Он замотал головой, как будто отгоняя муху. «Слова… тяжело… уходят… как вода… песок… Разум… тает… свет… гул… уносит…»

Пауза. Дольше. Его дыхание стало поверхностным, синхронизированным с ритмом инкубатора. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он смотрел в пульсирующую бездну, и в его глазах, еще мгновение назад полных ужаса и отчаяния, появилось странное отсутствие. Пустота, на которую накладывалось гипнотическое очарование света и ритма.

«Тишина… нужна… тишина… но громко… очень громко… Оно… говорит… гудит… зовет… Идти… вниз… к свету… тепло… там… хорошо… конец… шуму… в голове…» Его голос стал шепотом, почти детским лепетом. «Не-не… надо… записать… еще… но… что? Забыл… Важно… что-то… важное… Земля… рай… нет… не рай… ад… молчи… ад…»

Он снова замолчал. Микрофон дрожал в его ослабевшей руке. Красный огонек рекордера все еще мигал – немой свидетель агонии разума. Элиас попытался снова заговорить, но из его рта вырвались лишь бессвязные звуки:

«Га… гло… Коле… бель… сы… сырь… ом… ммм… Мм-мм… Так-так… Тук-тук…»

Он повторял эти слоги, все тише, все монотоннее, его голос сливался с гулом Колыбели, его покачивание головой входило в резонанс с пульсацией света. Его глаза окончательно остекленели, отражая лишь слепящую голубизну инкубатора. Лингвист, хранитель слова, последний летописец гибели, замолк. Остался лишь биологический автомат, настраивающийся на ритм хозяина.

Элиас Вернер стоял неподвижно несколько секунд, его тело легонько покачивалось, губы беззвучно шевелились, повторяя бессмысленный ритм. Потом его рука с рекордером дернулась. Не осознанное движение. Рефлекс. Отторжение чужеродного предмета. Он посмотрел на маленькое устройство в своей руке, как на что-то непонятное, мешающее.

С резким, почти отвращенным движением он швырнул рекордер. Он не в пропасть. Не в пульсирующую массу. Он бросил его в сторону Джекса Риггса. Устройство ударилось о бронированный рюкзак техника, где лежали заряды, и замерло на ремне, ее красный огонек все еще мигал – крошечный, упрямый сигнал разума в сердце безумия.

Элиас не посмотрел на Джекса. Он не посмотрел на Джулиана. Он повернулся лицом к ослепительной, ревущей чаше инкубатора. Его руки опустились вдоль тела. Его подбородок слегка приподнялся. В его пустых глазах отражался пульсирующий свет. Он сделал маленький, неуверенный шаг вперед, к самому краю обрыва. Потом еще один. Он был готов. Последняя запись была сделана. Последнее слово сказано. Теперь оставалось только слияние. Молчание.