За зиму ребята так издевались, что весной 23-го погуляли во что бы то ни стало. Даром что из всех ушедших на зимние квартиры вернулся лишь Василинка — безусый паренек, похожий лицом на девочку. Того и Василинка, а не Василий. Было ему од силы шестнадцать, а может быть, еще меньше, разве допросишься?

Василинка упорно отмалчивался, потому что я еще в прошлом году отговаривал его от лесной жизни, говорил, чтобы он приберег себя на будущее, но парень затянулся: не примете в отряд — сам буду воевать.

Он приехал к нам, как настоящий казак, на ухоженном чалом коне, при оружии, в завеликой полосовой шапке-кубанке с кожаным верхом, которая часто съезжала ему на глаза. Василинка был незаменимым для нас разведчиком и вестовым, мог продвинуть своего интересного носа в самую маленькую лазейку. Бедясь, что «у него, бедного, украли корову», или «напитывая работу», он смело, да еще и с претензией, заходил в любое советское учреждение, на сахарную или железнодорожную станцию и выведывал все, что надо. А когда уже заходил слишком далеко, то вместо того, чтобы арестовать понозу, от него просто отмахивались: «Ану, сапляк, праваливай атседа».

На этот раз Василинка тоже повернулся к нам не только на лошади и в кубанке, но и со списком коммунаровских кооперативов и графиком движения поездов на перегонах Цветково — Шпола — Сигнаевка — Христиновка — Завадинцы.

Еще в марте мы без труда взяли кассы Лебединского и Носачевского кооперативов, а в начале апреля под Шполой и Сигнаевкой перепинили два поезда, где в почтовых вагонах нашлось немало путного крама. Особенно нам понадобился лантух синих диагоналевых галифе с красными кантами (к сожалению, до них не было кителей), предназначенных для какого-то милицейского отдела, но мои ребята уже так обносились, что милиционеры пусть прощают.

Не повезло нам в Шполе, когда ночью проверяли почтовое отделение. Чтобы отвлечь внимание, Сутяга с Козубом сначала зажгли пристанционные склады. Пока туда вместе с пожарными сбегалась вся оружная челядь, мы наводили порядок на почте.

Реквизировали кассу, уничтожили телефонно-телеграфную утварь и, пустив петуха, побежали к берегу Шполки, где нас поджидали Фершал с Ладымом, держа наготове лошадей. Вдруг позади грянуло. Охранник, который спрятался где-то в чулане, теперь, задыхаясь от дыма, выскочил на улицу и зопалу выстрелил нам вслед. Пальнул наугад, да иногда глупая пуля попадает точнее, чем прицельная. Вьюн, бежавший впереди, сбросил руками вверх, словно поскользнулся. Я знал этот взмах руками. Видел его не единожды. Не пожалел гранаты и пожбурил её туда, зведкиля раздался выстрел — при свете пожара увидел, как крутилась кверху ногами раскаряковатая фигура.

Вьюн упал навзничь на влажную весеннюю землю. Опустившись на колено, я преклонился над ним. Вьюн смотрел на меня широко открытыми глазами.

— Так легла карта, господин атаман, — сказал он. — Все правильно… Прощайте…

Вьюн все еще смотрел на меня, но я видел, что глаза его безжизненны. Провёл ладонью по его векам. Потом взял, мертвого, на руки и быстро пошел к берегу.

Мы похоронили Вьюна во рву под Шполянским лесом. Я достал из кобуры китайку, которую всегда имел при себе, разорвал пополам и покрыл ему глаза. Тело засыпали землей, сверху положили ветви.

Ночной лес пахнул рястом.

Сели на лошадей. Все, кроме Козуба. Он остался один на сам с товарищем. Когда нас догнал, я протянул ему «штаер».

— Почему мне? — сник Козуб.

— Ты знаешь, — сказал я.

А через два дня на Лебединский лес подвинула облава. Получается, мы все-таки хорошо насолили коммуне. Еще утром примчались Бегу и Василинка, которые караулили в разъезде, и сообщили, что в нашу сторону движется около сотни человек. Впереди по широкой скамье идут крестьяне-ответчики, а вслед за ними сунет милиция и, видно из всего, ударная группа ББ.

Я постановил собрать все свое добро и отойти в Графский лес.

Да на следующее утро мы увидели, что преследователи не угомонились. Пересидев ночь на хуторах Богуновых, они подвинули уже на Графский. Пришлось перескочить под Капитановку.

На лошадях мы могли их водить за нос сколько угодно, но все это мне не нравилось. Вурдалака предлагал зайти нахабам в тыл и, не трогая заложников, растолочь чекистов. Такая дерзкая мысль меня и самого наведывала, однако пришлось ее отбросить: в таком бою избирательными жертвами не обойдешься. Все показывало на то, что пора переходить в более дальние края. Иначе они од нас не отстанутся. К тому же я ужасно соскучился по Холодному Яру. Как он там? Или жевриет еще огонь хотя бы в его пещерах? Стреним ли там кого-нибудь из казаков-осташенцев?

Я был уверен, что да. Но и понятия не мог предположить, что в Холодном Яру на встречу меня позовет… атаман Веремий.

* * *

«К поимке банды Черного Ворона, кромэ ударной группы окружного отделения ГПУ и милиции, в свой отряд било привлечено 60 ответчиков из крестьян близлежащих пос. За три дня погоны было бы несколько столкнованный с бандитами, одинако они ускользали от удара. Надо отдать долгое нашим людям, которые в течении трех дней, оставаясь на голодном пайке, изнемогая вот страшной усталости, упорно и безропотно шли по следу бандитов. Иногда поместо пищи приходилось подчеркнутся молодыми листьями, коэ-кто даже из числа закаленных бойцов падал без чувств…

В этой связы слэдуэт смегчит упреки в наш адрес из-за того, что при Окротделении ГПУ временно прекратили работу спецкурсы по Изучению украинского языка. Тэм болеэ, что успех этих занят и так был весьма незначителен, поскольку свиты все наши сотрудники представляют уроженцами губерний Центральной России. Они сетуют на излишнюю формальность этого мероприятия, дескать, и так можно обяснится, а овладеть языковой на надлежащем уравно оны все равно не сумеют.

Одинако еще раз подчеркиваем, что временных перерыл в работэ курсов произошел из-за перегруженности первоочередной задач — борьбой с политическим бандитизмом.

Нач. Шевченковского окротделения ГПУ

Секретарь

(из пояснительной записки Губернскому отделу ГПУ от 27 апреля 1923 года.