Небо набухло дождем, то и дело сквозь облака прорываются молнии и озаряют спальню сияющим желтым светом. Во время таких вот летних гроз Маркус впадает в странное настроение. Он начинает скучать по более теплому климату и средиземноморской кухне.

– Июнь на дворе, а за окном не больше двенадцати градусов, – сетует он и в недоумении мотает головой, как собака, которую заел ушной клещ.

Мне бы полежать в постели… По крайней мере, так я сказала Маркусу, заявив, что хочу спрятаться головой под подушку от ужасной бури. Он знает, что гром и молния меня пугают, так что у него нет причин подозревать меня во лжи. Но пару минут назад я прокралась на лестничную площадку второго этажа, чтобы понять, где именно внизу находится Маркус. Мне нужно порыться в его вещах так, чтобы он не заметил, поэтому придется вызнать, где он сейчас находится. Если он вдруг застанет меня за обшариванием его вещей, мои нервы не выдержат. Сидя в темноте гостиной, он раскатисто спорит с телевизором – в такое состояние его может ввергнуть только «Топ гир» Джереми Кларксона – и от этого звука я невольно начинаю дрожать.

Я уже разработала план действий. Больше нельзя терять времени, надо найти секретный телефон Маркуса – недавно я обнаружила, что с нашего с Джимом счета пропали деньги. Первое, что сделал Джим в ожидании суда, – это перевел свои сбережения на наш старый совместный счет на случай, если нам понадобится внести залог, но, исходя из серьезности обвинений, он так и остался в тюрьме до начала суда.

Джим, снова сделавшись моим старым, добрым, надежным бывшим мужем, решил, что я буду хранить наши деньги – вдруг они понадобятся мне или девочкам. И теперь из пятидесяти тысяч фунтов там осталось тридцать пять, при том что я не брала ни пенни. Куда бы ни делась столь внушительная сумма, уверена, Маркус приложил к этому руку. И еще я подозреваю, что он использует свой второй телефон – как я узнала из Google-поиска, он называется «шпионский», – для своих темных делишек. Как говорится, старые привычки трудно изжить, и я не удивлюсь, если он опять играет в азартные игры.

Я решила начать с прикроватной тумбочки со стороны Маркуса. Внутри лишь горсть иностранной валюты мелкого номинала, старый лотерейный билет, смятая пачка ибупрофена и пожеванная с одного конца ручка. В коридоре скрипит половица, я вскакиваю, ударившись лицом о стоящую на тумбочке лампу. При мысли о том, что Маркус стоит у меня за спиной, к горлу подкатывает тошнота ужаса. Но здесь никого нет – какое облегчение. Наверное, это тяжко вздыхает дом, сочувствуя моему убожеству и смятению души.

Вздохнув, я встаю и оправляю длинную ночную сорочку. И тут до меня доходит, что именно я творю. Меня воспитывали достойной девочкой, которой зазорно рыться в чужих вещах, но сейчас мне это необходимо. Обводя взглядом комнату, я подыскиваю новое место для поиска, и тут мой взгляд падает на засунутый наверх шкафа дорожный чемодан Маркуса. Бинго. Идеальное место для путешественника, где он может прятать свои тайны.

Я высокая, так что, когда встаю на цыпочки, мне не составляет труда дотянуться до чемодана, но он тяжелее, чем я ожидала. И прежде чем спустить его на пол, придется его как следует дернуть. Сердце замирает – чемодан падает мне на руки, ударяет по запястью и со стуком падает на пол. На лестнице звучат шаги Маркуса.

– Что случилось? Ты в порядке? – Озадаченный, он смотрит на меня, сжимающую запястье одной руки, стоящую возле шкафа над раскрытым чемоданом, из которого вывалились плавки, пляжные шлепанцы и какие-то предметы для ухода за собой.

– Я в темноте врезалась в шкаф, чемодан упал и повредил мне руку, – бубню я, пытаясь быстро сориентироваться. Глядя на него, я понимаю, что он едва ли в чем-то меня подозревает. Какое облегчение.

– Иди сюда, полечу тебя поцелуем.

Маркус заботливо обвивает рукой мою талию и кладет подбородок мне на плечо. Его глаза прикрыты. А его касания вызывают во мне неправильные чувства – страх, отвращение и стыд.

– Она же не сломана? – спрашивает он, осматривая мою руку и пытаясь не выдать свое волнение. Я отдергиваю запястье быстрее, чем должна, и выдавливаю натужный смешок.

– У тебя грубые пальцы. Ты сделаешь мне больно.

– Я никогда не сделаю тебе больно, Линда. Ты об этом знаешь. – Сжав губы так, будто его обидели, будто он не крал у Джима никаких денег, Маркус стягивает майку, открывая взору вечный, никогда не блекнущий загар. Затем он сбрасывает тапочки.

– Забегу в душ перед сном.

Я задела его чувства, и теперь он дуется. Ему больше нет дела до моего запястья. Как я уже уяснила, Маркус и личные границы – это разные вещи. Он ненавидит, когда я ограничиваю ему доступ к своему телу, словно воспринимает меня как вещь. Почему бы мне просто не спросить у него про второй телефон и про канувшие в Лету деньги? Нет, я прожила с ним шесть месяцев и уже поняла, что теперь он представляет опасность и для себя, и для окружающих. Он стал импульсивным, безрассудным, с каждым днем в нем все больше высокомерия и чувства собственной значимости, и я вся как на иголках, отчего моя тревожность с каждым днем набирает обороты.

Он протискивается мимо меня в сторону ванной; от него пахнет виски, и теперь, когда он без майки, я замечаю, что оба кармана его брюк оттопырены и в них лежит нечто, по форме напоминающее мобильники. При мысли о том, что он держит оба телефона при себе и добраться до второго будет не так просто, меня начинает подташнивать. Значит, надо сделать это, когда он спит. А спит он не слишком крепко. Что не удивительно. «Если один раз на твою жизнь уже кто-то покушался, потом всегда будешь спать чутко», – как-то заявил он.

Совершенно упав духом, я возвращаюсь в постель и, подложив подушки под спину, массирую поврежденное запястье, которое сильно болит. Утром на коже будет большой синяк; я тянусь к тумбочке, где как раз на такой случай лежит крем с арникой. Я уже собираюсь выдавить пару увесистых капель на руку, но вдруг меняю мнение. Пусть будет синяк. И все его увидят, словно символ моего израненного сердца.

Маркус возвращается в спальню, голый и возбужденный, и мне настолько неудобно, что я, сделав вид, будто ничего не происходит, впериваюсь взглядом в птичий принт на обоях, который не нравится ни Джиму, ни Маркусу. Но, когда он ныряет в постель и прижимается ко мне, приподняв мне подбородок, я уже не могу его игнорировать.

– Прости, Маркус, я не в настроении.

– А ты вообще бываешь в настроении? – сетует он, так резко убирая пальцы, что чуть не царапает мне кожу.

– Когда в настроении – тогда в настроении. – Уголки губ кривятся в гримасу.

– И почему на тебе эта старческая распашонка? – вопрошает он, сжимая в кулаке плотное кружево.

– Потому что я пожилая женщина, – откликаюсь я, оправляя ночнушку.

– И тебе нормально? – ухмыляется он.

– Мне комфортно в собственном теле, Маркус. Ведь именно этому ты меня научил.

– Ты никогда не была такой.

– Какой?

– Фригидной. Ты изменилась, Линда. Ты теперь другая.

– Ты весьма успешно приложил к этому руку, – огрызаюсь я, выворачиваюсь и включаю лампу на своей прикроватной тумбочке. Если мы сейчас поругаемся, то я хочу видеть его лживое лицо. Его голова битком набита враньем. Повернувшись к нему, я понимаю, что попала в цель – он покраснел от злобы.

– Маркус, – я делаю глубокий вдох, – пожалуйста, сразу не ори на меня, но я хочу понять, вспомнил ли ты что-нибудь еще про своего лучшего друга? Ты хоть знаешь, сменил ли ты имя официально или нет? Ты вообще еще что-нибудь вспомнил?

– Я сто раз тебе говорил, что не могу вспомнить, – сердито огрызается он и встает с постели, пытаясь спрятать эрекцию под смятой майкой. Еще минуту назад он пытался показать мне, что он настоящий мужчина. Его глаза сияли от гордости, и мне казалось, он начнет бить себя в грудь, как истинный шимпанзе.

– А можно это как-то выяснить? – настаиваю я, в кои-то веки не отступив от задуманного.

Он вздыхает так, будто собирается со мной согласиться.

– Почему для тебя это так важно?

– Потому что я хочу знать, действительно ли я за тобой замужем, – улыбнувшись, чтобы смягчить сказанное, я вдруг понимаю, что допустила ошибку. Надо было сказать, что «мы женаты». А теперь он обидится.

– А что? Хочешь уйти и бросить меня, когда тебе вздумается?

– Брак не остановил меня, когда я ушла от Джима, – резонно замечаю я, забыв, что в таком состоянии Маркус никаких резонов не признает.

– Мы в любом случае супруги, как ни крути. – От злости он раздувает грудь. – Да что с тобой? Ты носишь старческую распашонку, и мы почти не занимаемся сексом. Замужем ты или нет, все что мое – твое, и так будет всегда, если ты об этом беспокоишься.

– Твоего здесь не так уж и много. – Я шокирована собственными словами, своей откровенностью и тоном, которым обычно разговаривала с испорченными детьми.

– Не могу поверить, что ты могла такое сказать. У меня есть деньги…

– Правда? – Я изображаю удивление. Он что, хочет сказать, что у него наши с Джимом деньги?

– Инвестиции, трастовые фонды, другой доход, который не так просто вывести со счетов, – уклончиво отвечает он, избегая встречаться со мной взглядом. – Тебе обязательно меня добивать, когда мне и так плохо?

Пристыженная, я опускаю взор. С моей стороны нечестно высказываться в таком духе, когда он и так сломлен, ломая его чувство собственного достоинства. Если бы я не была уверена, что это он украл деньги Джима, я бы промолчала, но теперь не могу.

– Ты озлобилась, Линда. Как грустно. И, честно говоря, я не хочу находиться рядом с тобой, когда ты такая токсичная.

– А что насчет тебя, Маркус? – Я взрываюсь и тоже выбираюсь из постели, чтобы встать с ним лицом к лицу. Да как он смеет проецировать на меня свою вину? – А ты разве никогда не добивал лежачего?

– Ты вообще о чем?

– Я о настоящем Маркусе Бушаре.

– А что насчет него?

Глядя в его полные страха глаза, я понимаю, что стоит немного надавить, и я услышу нечто, чего уже никогда не забуду. Нечто плохое. Даже ужасное. И, помоги мне Господи, я иду напролом.

– Мне всегда казалось странным, что вы оба, и ты, и твой лучший друг, ушли под воду, с той лишь разницей, что он утонул на самом деле, а ты выжил.

– Спасибо твоему мужу, который пытался меня утопить.

– Джим мне не муж, и ты это прекрасно знаешь. А кто ты такой, я не знаю, потому что Бушар даже не твоя настоящая фамилия.

– Я же сказал, что не помню. И я не виноват, что ты мне не веришь.

– Тогда объясни мне, почему ты решил назваться именем своего лучшего друга. Даже если ты сменил его официально, это вообще зачем? Что плохого в том, чтобы быть Тони Фортином?

– Да все в Тони Фортине плохо. – Я никогда не слышала, чтобы Маркус говорил таким тоном. Холодным, спокойным. Угрожающим.