Здравствуйте, разлюбезная чуйствам моим, Мария Потаповна!

Решился я сызнову письмишко черкануть к Вам с оказией. Вернулися мы намедни с промыслу отчень даже удачного. Поначалу вывел нас Федька-гундосый на место медвединое, про которое сказывал. Мы тем медведям бочку меда поставили, а сами с дедом Макаром и кобылой Лысухою, в таратайку впряжонной, в кустах схоронилися. А Федька-гундосый бревном прикинулся отчень даже похоже, потому как морда у ево подходящая. Тута пришел первый медведь-батюшко. Он Федьку-то обнюхал, ан от колоды не отличил, почесал Федькою хребтину, обгадил всево и давай мед трескать. Однако в сей час и другие медведи пришли. Увидали, што он мед жрет, и давай ево бить. А он, не будь дурак, корешей своих кликнул, и начали оне друг дружке морды лупить, и лупили отчень долго, и много их стало побитых валяться. А один медведь схватил Федьку, за бревно принямши, и ну от супротивников отмахиваться, и многих отчень положил. А Федька знай молчи — ай, артист!

Когда же оне разодралися совсем, мы с дедом Макаром пулять в их принялися, и тож изрядное число побили. А как оне опамятовалися, дык за нами побегли. Хлестанул дед Макар Лысуху, и понесла она нас скрозь леса и веси. Мчит Лысуха, токмо ветер свистит, да версты по сторонам мелькают, и ажно душа поет, а позади медведи ревут да кулаками вослед машут! Долгонько оне за нами гналися, и едва нам удавалося их боем огневым осаживать. Но потом оне, видать, про мед вспомнили, остановится, поворчали нечто непристойное и обратно пошли. А Федька-то — ай, артист! Едва медведи за нами побегли, он с побитых-то шкуры содрал, и с тех, што в драке уложили, и с тех, што пулями, взвалил их все на спину и давай Бог ноги. А мед он сожрал по жадности своей неразумной.

Мы с им где условлено было встренулись, шкуры те на таратайку загрузили, а было тех шкур поболее пятидесяти девяти. А на скоко более, того я сказать не могу, ибо у деда Макара одного пальца нету — он, дед Макар, совсем сухонькой, и один палец обломил, в носе ковыряючись, потому и не смогли мы взроем более пятидесяти девяти сосчитать. Токмо ишо неприятность приключилася — покудова Федька бревном лежал, в ево уж заполз, с дуплистою колодою спутамши, и отчень долго мы тово ужа из Федьки шомполами вычищали.

Харч у нас ишо оставался, и мы на обратном путе на Подтиркино урочище завернули золотишка помыть да нереста проверить. А тама голутвинских встренули. А оне сказали, што Подтиркино урочище — энто ихнее исконное место. А мы сказали што нет, потому как Подтиркино урочище — энто исконное место зарайских, а не голутвинских, а до голутвинских мест аж сажен десять от того места, где оне, супостаты, промышляли. А оне сказали, што вовсе даже мы супостаты, потому как те места ишо при Петре-самодержце голутвинским были дадены. А мы сказали, што при Петре, мож, и были дадены, а токмо с той поры, как тута Минька-зуботряс голутвинскому Титу-брюхатому ребра поломал, места энти исконно зарайские. И отчень долго мы спорили и много патронов пожгли, за деревами укрываючись. Их трое было, и нас тож трое. И мы ихих двох пострелили, а оне деду Макару пулею в лобешник уделали. Да токмо оне просчиталися, потому как целили в середку, а дед Макар был направо наклонимшись, и евоные мозги с правой стороны в черепушке болталися. Пуля токмо дыру пробила и осталась тама, с мозгами вместе в башке громыхаючись. А остальной голутвинский, конфузию полную увидевши, в полон пошол и признал, што места те совсем исконно зарайские, лишь просил ево живу оставить. И мы над им смилостивились, потому как не звери мы и не злодеи, и с пленными не воюем. И сказали ему, штоб молчал будто мы ихих голутвинских пострелили, а он уверил, што ни в жисть не скажет. Ну мы ево и пустили на все стороны, токмо для верности руки и ноги повязали. А штоб понапрасну глотку не драл, зачутец ее подрезали. Выйдет из лесу — пущай живет, не жалко. Ну а не выйдет — дык на все воля провидения.

А пулю из башки деда Макара мы хотели вытряхнуть, однако побоялися, што и мозги выскочат. И вытряхать не стали. Пущай катается, есть-то не просит. Штоб туды мусор не летел и насекомый разный, Федька из сучка ножиком затычку выстругал и деду Макару в башку забил. Возвратилися мы домой и первого отца Симеона встренули, он пьяный в луже лежал и каменьями во прохожих кидался, говоря што есть время собирать камни, и есть время разбрасывать камни. И все были нам отчень радые, потому как уж живыми не чаяли, а мы возвернулися с добычею великой, да ишо и голутвинских от исконных наших рубежей отогнамши. И нам за то знатный триумфт учинили. Попадья Заместо пономаря, тож пьяного, в колокола звонила, а мужики с бабами навстречь вышли толпою превеликою. Федька-гундосый смутилси отчень и воздух спортил так могутно, што со всего поля одуванчиков белый пух сорвалси и в воздух взлетел, а с черемухи кусты обсыпалися. И все то в воздухе кружилося, кутерьму веселую создаваючи, будто метель по лугу пронеслася. А настроение у всех такое стало, что хочь в снежки играй, и все за то были Федьке отчень благодарные.

Когда ж лобызаться стали, то дед Макар своей бабе сучком глаз вынул, и пришлося сучок тот стесать ровнехонько. А старики так бают, што мед Федька сожрал напрасно, ибо энтого ему медведи ни в жисть не простят и обиду на него сильную поимеют.

А покудова мы ходили, сызнову кабак открылси, потому как трахтирщик новый приехал, Алексашка. Ничего мужик, справный, и нонче тама не токмо водку с самогонкою дают, а ишо и коньяки. Коньяк — вешш хорошая, крепкая и вонючая, токмо дорогая и посудина мелковата, так што баловство одно. Есть и заграничные, “Кармен” али “Шинель нумер пятый”. А наши все более отечественный благоволят, “Шипр” али “Тройной”. Хочь и баловство, ан приятственно для разнообразия, што и мужик простой могит пожить красиво и культурно. А ежели личной жизни касаемо, то люблю я Дуньку-стерву крепко и подолгу. Што же касаемо оглобли, об нее поломатой, то и шут с ей, где наше не пропадало. Для Дуньки ничего не жалко, хочь она и виноватая, што без меня с Миколою-пучеглазым спуталася. А Миколу я токмо упредил, он-то не виноватый, ево Дунька завлекла по бабьей своей несыти. Я ему ружьишко лишь показал, он и ушел кланяючись и говорил, боле к Дуньке не пойдет. А четыре зуба евоных я по доброте душевной ему забрать разрешил, мож в хозяйстве пригодятся.

Передавайте поклоны низкие всем, кому ранее отписывал, а ишо Еремею-вонючему, а ишо Матрене-гулящей, а ишо всем отрокам и отроковицам сопливым, што аки мухи на дерьмо под окошками Вашими вьются. Жду ответа, как соловей бабы евоной соловьиной.

За сим остаюся неизменно Ваш Валерий Евгеньевич