Я выплываю из небытия в сизовато-белый болезненный туман. Специфический запах дезинфекции – так пахнет в больницах – ударяет в нос.
Предприняв слабую попытку сесть, замечаю, что в вене на правой руке стоит катетер капельницы, а на указательном пальце надет пульсометр-прищепка.
Голова раскалывается. Жалюзи на окне закрыты, но сквозь вертикальные планки пробиваются яркие лучи света. Слишком яркие.
Очевидно, я нахожусь в больничной палате. Что в понимании небольшого провинциального госпиталя означает три белые пластиковые шторки, похожие на занавески в душевой кабинке и усеянные пятнами плесени по верхнему краю, которые отгораживают мою кровать от внешнего мира. Из-за этих мягких белых стен до меня доносится гул отделения неотложной помощи: переговоры диспетчеров, попискивание медицинских приборов и болтовня персонала.
Первый и естественный импульс – пошевелить пальцами рук и ног, проверяя, что конечности все еще на месте. Нижний край ветхой больничной простыни сполз, и я вижу собственную ступню: лодыжка зажата жестким фиксатором, однако пальцы естественного розового цвета. Все тело ломит, но в целом состояние терпимое.
– О, вы очнулись. – Медсестра (полагаю, это она) отдергивает занавеску, вторгаясь в мое крошечное личное пространство. – Славно, славно. Позову доктора. Он сейчас подойдет.
Однако мне прекрасно известно, что «сейчас» в понимании людей, работающих в приемном покое, – понятие растяжимое. Поэтому я не собираюсь терпеливо ждать, пока явится доктор, и выпаливаю осипшим голосом, прежде чем сестра исчезает за шторкой:
– Что со мной случилось?
Судя по деловитому виду женщины, работы у нее по горло и недостатка в пациентах, требующих внимания, она не испытывает.
– Вас нашли в лесу, – произносит она загадочным тоном, от которого тревога только усиливается. – Ваш двоюродный брат ждет снаружи. Может, у него и спросите?
Вопросы душат меня. Например, что за двоюродный брат, если у меня нет никаких братьев. И главное, что, черт подери, произошло в лесу и как я тут очутилась. Но пока я соображаю, с какого из них начать, медсестра задергивает шторку.
А еще мгновение спустя занавеска вновь отлетает в сторону и в бокс врывается Люк.
Отлично. Только этого не хватало.
– Значит, мы теперь кузены? – спрашиваю я.
– Господи, Стефани, – выдыхает он. Только теперь, в беспощадном свете неоновых ламп под потолком, я замечаю, какой у Люка изможденный вид. Конечно, я и сама сейчас вряд ли гожусь для конкурса красоты, но он выглядит просто ужасно: темные круги под глазами, несколько тонких царапин на лбу и еще больше на щеках. – Мы искали тебя несколько часов. Думали, ты погибла.
Я пытаюсь сесть повыше. Люк тянется к какой-то кнопке на пульте от кровати, и верхняя половина матраса начинает подниматься с тихим механическим жужжанием.
– Расскажи, что именно произошло, – требую я.
– Я чувствовал себя ужасно после нашего расставания в лесу, – начинает Люк. – Поэтому чуть позже поехал к Лоре, но тут выяснилось, что ты так и не вернулась домой. Я позвонил отцу, и мы отправились на поиски…
– Ты позвонил отцу?
– Ага. Если ты не забыла, он шеф полиции.
– Помню-помню. Я не настолько сильно ударилась головой. – Я сглатываю, но во рту пересохло, и я могу поклясться, что до сих пор чувствую на языке горьковатый привкус хвойных иголок. – Тони, твой дядя, он был там. И гнался за мной…
Люк вздрагивает. Подозреваю, он редко думает о Тони как о родственнике, тем более таком близком.
– Мы не видели его в лесу. Там вообще никого не было. Когда мы прибыли на место, уже смерклось. Пришлось даже прихватить фонарики и двух полицейских из участка. Мы обыскали летний домик, потом начали обшаривать лес. Я нашел тебя, можно сказать, случайно: ты лежала на дне оврага.
– Тони был там. Я уверена. Наверное, просто убежал. Решил, что я мертва, и дал деру.
– Возможно, побоялся неприятностей, – предполагает Люк. – Хочешь сделать официальное заявление? Тогда мы его арестуем.
– Он сказал одну вещь, – произношу я медленно, пропуская слова Люка мимо ушей. – Что-то… не помню. Что-то очень странное.
– Да это же Тони, – с нервным смешком отзывается Люк. – Он по определению странный.
– Нет. Мне кажется, он принял меня за кого-то другого…
– Стефани! – пронзительный вопль перекрывает остальные шумы приемного покоя. Прежде чем вопящая женщина отдергивает шторку и врывается в бокс, я уже знаю, кого сейчас увижу. Мать мгновенно заполняет собой и без того тесное пространство. Я замечаю, что она принарядилась и тщательно накрасилась. Что за чертовщина, к чему этот маскарад?
– О боже. – Мать одаривает Люка взглядом, который иначе как враждебным не назовешь, бесцеремонно отталкивает его и плюхается на дешевый пластиковый стул возле моей кровати. – Мы ужасно волновались!
Так и подмывает спросить, отправилась ли она вместе с полицией прочесывать лес в этих паршивых лакированных туфлях на каблуке, но, вероятно, сейчас не самый подходящий момент для расспросов.
– Зачем, ради всего святого, ты потащилась в лес? – Лора снова сверкает на Люка злобным взглядом. – Ради маленькой интрижки?
– Неважно, – овечьим голосом блею я в ответ.
– Нет, важно! Там опасно. Тебе вообще нечего было делать в тех местах.
– Лора, мне ужасно жаль, – встревает Люк. – Мне не следовало везти туда Стеф…
– И уж тем более не следовало бросать ее там! – Глаза у Лоры делаются как две щелки, когда она пронзает Люка яростным взглядом. – Черт подери, зачем ты вообще поволок ее в лес? Снова хотел залезть к ней в штаны? Что, жены мало? Всегда знала: от тебя одни несчастья.
Ноздри у Люка раздуваются от возмущения.
– С каких это пор вы так печетесь о Стефани?
– А с каких это пор ты стал экспертом по вопросам отношений детей и родителей? – рычит Лора. Я вижу, что мать начинает заводиться, в глазах у нее появился нехороший блеск. Или она уже успела пропустить стаканчик-другой? – Ах да, конечно, ты же у нас блистательный пример человека, свято блюдущего семейные ценности! Мальчик из хорошей семьи. А Бергманы, как известно, уважаемые граждане нашего славного городка.
– Мам! – резко одергиваю я, пытаясь положить конец разгорающейся перепалке.
– Заткнись, Стефани! Дай договорить.
– Нет, не заткнусь. Люк, можешь дать нам минутку?
Лора смотрит на моего бывшего парня с выражением снисходительной жалости. Люк стоически выдерживает ее взгляд.
– Ладно, – фыркает он и скрывается за шторкой.
– Ты вообще соображаешь, что делаешь? – шиплю я на мать.
– Спасаю твою честь и доброе имя, – торжествующим тоном изрекает Лора. – По городу поползли слухи, будто Люк решил вернуться к своей бывшей. Кэт ворвалась в больницу. С ней случилась истерика, пришлось вызывать охрану.
Ничего не могу с собой поделать: губы сами собой расползаются в улыбке, но я позволяю ей лишь слегка тронуть уголки рта.
– Прекрати ухмыляться, – рявкает мать, – или я залеплю тебе пощечину. Ты хоть представляешь, как это отразится на твоей репутации? Тут тебе не Монреаль. Мы живем в маленьком городке, и уже начались пересуды.
– Неужели? Интересно, что скажут люди, когда узнают, в каком виде ты явилась в больницу. Кстати, мам, в каком кармане у тебя припрятано бухло?
Лора начинает было возражать, но я перебиваю ее:
– И раз уж мы заговорили о слухах и сплетнях, позволь поинтересоваться, откуда у тебя кольцо с рубинами и бриллиантами, которое числится в списке украденного из дома Фортье.
Ужас на лице матери появляется настолько внезапно и явно, что сомневаться не приходится: Лора действительно потрясена до глубины души.
– Из дома… Фортье? Но как…
– Вот именно, как. Ты говорила, что кольцо досталось тебе в наследство от матери, но, думаю, это ложь. Я видела перстень в твоих вещах, однако ты ни разу не надевала его.
Лора белеет как мел. Довольно тревожное зрелище, надо признать: прежде мне не доводилось видеть мать в таком состоянии. По правде говоря, я блефую. У меня нет уверенности, что это то самое кольцо, которое указано в описи. Да и вообще я считала украшение матери подделкой. Но вот оно, неоспоримое доказательство, прямо у меня перед глазами.
– Стефани! – Голос у Лоры меняется, в нем больше нет скандальных интонаций; мама будто внезапно осипла. – Я…
В этот момент занавеска снова отдергивается. Мы обе как по команде поворачиваемся на шорох: это, должно быть, доктор. Да, это доктор.
– Всем привет, – делано бодрым тоном произносит женщина и бросает быстрый взгляд на планшет с моими данными, укрепленный в изножье кровати. – Итак, Стефани. А вы, вероятно…
– Ее мама, – все тем же безжизненным тоном отвечает Лора.
– Да, конечно, – кивает врач, – Лора О’Мэлли.
Если Лору и удивляет осведомленность женщины, она этого не показывает. Мать выглядит настолько ошеломленной, что теперь я уже начинаю сомневаться, не притворяется ли она. Судя по первой реакции, она понятия не имела, что кольцо принадлежало Мари Фортье. Но вот вопрос: можно ли верить всему, что говорит и делает Лора?
– Послушайте, Лора, боюсь, мне нужно поговорить со Стефани наедине, – говорит доктор. Я оглядываю ее. Медсестры в этой больнице носят униформу бледно-зеленого цвета, а вот врачи одеваются точно бездомные, которым перепали случайные вещи с чужого плеча. Эта женщина не исключение, но поверх толстовки и джинсов она накинула белый медицинский халат, к нагрудному карману которого приколот бейджик с надписью «Д-р А. Лароз».
– Я ее мать, – с возмущением заявляет Лора. – У меня есть полное право находиться здесь.
– Ну, Стефани совершеннолетняя, – с примиряющей улыбкой откликается доктор Лароз. – И во имя соблюдения конфиденциальности сведений о здоровье пациента я вынуждена попросить вас удалиться.
Даже Лоре нечего тут возразить.
– Ладно, – бормочет она и уходит, сердито цокая каблуками по кафельному полу. Занавеска за ней задергивается. От Лоры остается лишь запах ее дешевых духов, висящий в воздухе навязчивым облаком.
– Отлично, – кивает доктор Лароз. – Я надеялась побеседовать с вами, Стефани.
– Вы ведь не мой лечащий врач. – Мои слова звучат как утверждение.
– Почему вы так решили?
– Уж слишком быстро вы объявились. Это маленькая провинциальная больница, где полно пациентов, а персонала вечно не хватает. Я ждала врача не раньше чем через час-два.
Она делает вид, что обижена.
– Знаете, у нас не настолько плохи дела.
– Но вы не ответили на вопрос. Вы мой лечащий врач или нет?
Доктор отрицательно качает головой:
– Нет.
– Тогда мне лучше кого-нибудь позвать. – Я озираюсь по сторонам: где, черт подери, кнопка для вызова медсестры?
– Подождите.
В ее облике есть что-то властное. Доктор Лароз примерно ровесница Лоры, однако выглядит гораздо моложе, и дело скорее в более здоровом образе жизни, а не в ботоксе. Как бы то ни было, моя рука застывает на полпути к спасительному пульту.
– Я действительно врач, доктор Амели Лароз, психиатр. Хотела бы сказать, что являюсь главой психиатрического отделения нашей больницы, но увы: я и есть это отделение. – Она сопровождает признание самокритичным смешком.
Вот так новость. Что же я такого натворила, раз мной заинтересовалось психиатрическое отделение? Я ерзаю на неудобной больничной койке.
– Понятно. Чем могу помочь, доктор Лароз?
Фраза должна была прозвучать саркастически, но вышла плоской, как казенная подушка у меня под головой.
– Скорее, это я могу вам помочь, – говорит доктор Лароз. – Пожалуй, перейду сразу к делу: я слежу за вашим расследованием, с тех пор как вы представили первый выпуск подкаста два года назад.
– О, классно! Я-то думала, мои опусы вообще никто не слушает. Приятно узнать, что нашелся хотя бы один поклонник.
Ледяной взгляд Амели Лароз вынуждает меня заткнуться. Похоже, дамочка все же не числится в списке моих фанатов.
– И я понимаю, чего вы пытаетесь добиться, – продолжает она. – В наше время стало популярным выкапывать старые дела, якобы из желания найти истину.
– Да, именно этим я и занимаюсь, – холодно бросаю я.
– Или пытаетесь привлечь внимание к собственной персоне, и вам наплевать, как прошлое может отразиться на тех, кто еще жив.
– Пытаюсь привлечь внимание? – ощетиниваюсь я. – Да мне…
– А теперь вы шныряете возле заброшенных бунгало на берегу реки и повторяете старые байки о колдовских чарах Софи Бергман, якобы бегающей по лесу на четвереньках. Стефани, возможно, это не мое дело, но…
– Вы абсолютно правы, – перебиваю я, – это не ваше дело.
– …Но если вам действительно важно докопаться до истины, как вы утверждаете, то сведения, которыми я хочу поделиться, могут оказаться полезными. В конце концов, я была врачом Тони Бергмана бо́льшую часть его жизни.
Заявление доктора Лароз застает меня врасплох. Ну конечно же, у Тони должен быть лечащий врач. Он ведь не какой-нибудь сказочный персонаж вроде лешего, пугающего народ на лесных тропинках, но вполне реальный человек, к тому же отпрыск одного из самых уважаемых семейств города. Краска смущения заливает мне щеки.
– Конечно, я не могу говорить с вами о Тони как о пациенте, – добавляет доктор Лароз, – это конфиденциальная информация. Также я никогда не встречалась с его матерью, Софи Бергман. К тому моменту, когда я приехала сюда для прохождения ординатуры, Софи уже давно пропала. И вряд ли ее можно винить: Марли – не самое дружелюбное место на свете. Я тоже не собиралась задерживаться тут дольше необходимого: год ординатуры – и до свидания. И тем не менее я до сих пор здесь. Знаете почему?
Я отрицательно мотаю головой.
– Я видела, в каком состоянии находится психиатрическая служба города. В ужасающем! Есть люди, действительно нуждающиеся в помощи психиатра. Но они не только не могут получить ее, но вдобавок сталкиваются с массой нелепейших суеверий, которыми обитатели города живут не один десяток лет. Неудивительно, что рассудок Тони Бергмана так сильно пострадал. Однако, как я уже сказала, речь не о Тони. Я хочу попросить вас прекратить кормить публику глупыми историями о заброшенных домах с привидениями и сатанинских ритуалах, якобы проводимых в лесу. Этим вы только усложняете жизнь обычным людям, которые не являются ни ведьмами, ни сатанистами и которым совершенно не нужно, чтобы подобные россказни циркулировали по городу, накаляя и без того напряженную атмосферу.
– Извините, – я слегка подаюсь вперед на кровати, – но мне непонятно, каким образом события, случившиеся много лет назад, могут повлиять на сегодняшних обитателей города.
Доктор Лароз вздыхает.
– Неужели действительно непонятно? – бросает она. – Стефани, вы ведь гораздо умнее, чем хотите казаться. Или нет? Вы действительно верите в местные легенды или все дело в желании привлечь внимание публики дешевыми сенсациями, которые она так охотно лопает?
– Не знаю, верю или нет, – сдержанно отвечаю я, – поэтому, собственно, и веду расследование: чтобы во всем разобраться.
– Софи Бергман – не ведьма, – чеканит доктор Лароз. – И Тони Бергман – не какой-нибудь безумный монстр. Не верится, что приходится объяснять столь очевидные вещи молодой образованной женщине. Чего только я не наслушалась о миссис Бергман за последние годы, вы даже не представляете. Беда в том, что люди в этих краях слишком наивны и готовы поверить в любую чушь. У несчастной матери Тони, скорее всего, была шизофрения.
– Чего?
– Шизофрения, – произносит моя собеседница чуть ли не по слогам, словно имеет дело с неразумным ребенком. – Все симптомы как по учебнику. Мой руководитель ординатуры рассказывал о Софи. Он был замечательный психиатр, настоящий талант, но что один человек может сделать в такой глуши, где люди погрязли в средневековых суевериях. Ему так и не удалось официально поставить диагноз Софи, не говоря уже о том, чтобы лечить бедняжку. В то время об этой болезни мало знали, а в захолустье вроде Марли о ней и вовсе слыхом не слыхивали. Но даже если бы нашелся способ объяснить Пьеру Бергману, что происходит с его женой, представьте его реакцию, особенно если учесть, что недуг, как мы теперь знаем, может передаваться по наследству. Пьер выбрал отрицание очевидного. Иначе, как он считал, на его семью, включая потомков, ляжет несмываемое пятно. Поэтому мистер Бергман решил обвинить в симптомах Софи одержимость злым духом. Из женщины, в которую он когда-то влюбился, она превратилась в ведьму, опоившую его приворотным зельем. Удивительно, как далеко заходят некоторые люди, придумывая объяснения тому, что не укладывается в их картину мира.
– Так, значит, у Софи была шизофрения? – переспрашиваю я.
– Да, скорее всего.
Слова доктора заставляют задуматься. Представляю, что почувствовал Пьер Бергман, когда симптомы болезни начали проявляться и у Тони. Впервые мне приходит в голову, что историю с травмой головы, в результате которой Тони впал в кому, следует рассмотреть повнимательнее.
Тем временем Амели Лароз продолжает:
– Мой руководитель ординатуры рассказывал, что у Софи были классические признаки шизофрении: мания преследования, бредовые фантазии, ей слышались голоса. Несчастная женщина все больше отрывалась от реальности, но рядом не нашлось человека, способного ей помочь. Вместо этого досужие болтуны распространяли нелепые слухи об одержимости дьяволом. Полагаю, в какой-то момент семья даже попыталась провести обряд экзорцизма. Представляете? Неудивительно, что в конце концов Софи сбежала из города.
– По-вашему, так и случилось?
Она пожимает плечами:
– Не знаю. Доктор Харпер, мой наставник, не имел ни малейшего представления, куда подевалась женщина. Но вряд ли для нее все закончилось благополучно.
Моя собеседница замолкает. Затаив дыхание, я жду продолжения.
– Доктор Харпер сказал, что Софи приходила в приемный покой за несколько дней до исчезновения. Возможно, он сумел бы оказать ей какую-то помощь, но, к несчастью, его в тот момент не было на месте. Позже ему позвонили, но, пока доктор добрался до больницы, Софи уже ушла. Дежурный врач, к которому ее направили, тоже не мог ничего толком объяснить и даже не успел осмотреть ее: он на минутку вышел из кабинета, а когда вернулся, женщины и след простыл.
– И где, по-вашему, она сейчас находится?
Доктор Лароз вздыхает.
– Говорят, Софи сбежала из города, но вряд ли она далеко ушла. Не удивлюсь, если однажды ее останки найдут в лесу или на дне реки. – Она устремляет на меня серьезный взгляд. – Тони Бергман и его мать не имеют отношения к делу, которое вы расследуете. Полагаю, вам уже известно, что Тони в то время вообще находился в реанимации без сознания. И если бы вы могли проявить немного уважения и не впутывать их в вашу историю…
– Это не моя история, – перебиваю я. – Речь идет о справедливости для Мишель Фортье.
Собеседница удрученно качает головой.
– Так и знала. Видимо, такое уж у вас поколение: ради вирусного контента в интернете готовы продать родную мать.
– Если вы хотели попросить меня об одолжении, доктор Лароз, возможно, имеет смысл вести себя чуть повежливее.
Доктор вскидывает подбородок и распрямляет плечи, ее глаза за стеклами очков превращаются в две узкие щелочки.
– Делайте что хотите. Но помните: когда из-за вас пострадают невинные люди, это останется на вашей совести. Если, конечно, она у вас есть.
Я тянусь к кнопке вызова медсестры, но доктор А. Лароз уже исчезла за пластиковой занавеской.
Оказалось, что перелома нет, только сильное растяжение связок, и специальный фиксатор, в который заточили мою ногу, скоро можно будет снять, а пока в моем распоряжении удобный костыль. Также пришлось наложить несколько швов на распоротую лодыжку и рану на лбу. И поскольку больница, как обычно, испытывает острый недостаток в средствах и персонале, нет нужды держать меня в стационаре: я могу освободить драгоценное койко-место и отправиться домой лечиться и восстанавливаться. Разумеется, под присмотром матери.
Когда Лора подруливает к нашему маленькому домику, я еще издали замечаю выстроившуюся перед ним вереницу машин: настоящий парад автомобилей различных эпох в различной степени ветхости.
– Да у тебя целый фан-клуб, – не поворачивая головы, бурчит мать. Она ни разу толком не посмотрела на меня с того момента, как мы покинули больницу.
– В смысле?
Подкрашенные брови Лоры ползут вверх.
– В Марли немало людей, считающих, что местные леса прокляты.
– Ах да, ведьма. Толстая Софи. Тогда можешь передать моим поклонникам, что никакой ведьмы в лесу не было. – Имя Тони Бергмана готово сорваться с моих уст, но я вовремя прикусываю язык. Лора – последний человек, которому в данный момент я готова довериться.
– Похоже, придется тебе самой просветить их, – мрачно изрекает она.
Ее тон мне определенно не нравится. Лора въезжает на подъездную дорожку и останавливается. Мне не остается ничего другого, как только принять помощь матери, чтобы выбраться из проклятой колымаги.
Пока длится это испытание, я спиной чувствую любопытные взгляды, устремленные на нас из окон припаркованных автомобилей. Я ковыляю к дверям, опираясь на костыль (гордость не позволяет мне опереться на мать даже в буквальном смысле слова). Наконец одна из зрительниц набирается смелости: женщина выскакивает из помятого «доджа-неона» и рысцой направляется к нам.
– Извините, – начинаю я, прежде чем она успевает открыть рот, – но я действительно не готова ни с кем разговаривать и отвечать на вопросы. Да, я была в лесу, упала, сильно ушиблась и повредила ногу. К счастью, меня случайно нашли, прежде чем я умерла от переохлаждения, и вызвали скорую. Конец истории.
– Стефани, – говорит женщина.
Голос кажется знакомым, но не помню, где слышала его раньше, – возможно, всему виной обезболивающие, которыми меня накачали перед выпиской. Я роюсь и роюсь в памяти, но тщетно. И одновременно чутье подсказывает, что деталь, которую я никак не могу ухватить, чрезвычайно важна.
– Я давно хотела поговорить с вами, – добавляет женщина.
С каждым ее словом ощущение узнавания укрепляется. Я всматриваюсь в лицо говорящей, перевожу взгляд на редкие кудряшки, пережженные дешевой краской для волос; на веках слишком густой слой теней, а шерстяной свитер, обтягивающий могучий торс, весь в мелких катышках. Типичная провинциальная дама за шестьдесят. Нет, я почти уверена, что вижу ее в первый раз.
И все же.
– Простите, мне сейчас ни с кем не хочется разговаривать, – повторяю я, стараясь сохранить вежливый тон.
– Я пыталась связаться с вами несколько дней назад, – поясняет женщина, и наконец память озаряется вспышкой узнавания. – Оставила голосовое сообщение.
Стоящая рядом Лора неловко переминается с ноги на ногу.
– Стефани в данный момент не в форме, – влезает она в разговор.
– Мам, – я вскидываю руку, – все в порядке.
– Я хотела поговорить с вами о Мишель Фортье, – продолжает женщина. – В семьдесят девятом году, за несколько дней до своего исчезновения, она пыталась заманить моего сына в лес.