Ошибка номер один: я направляюсь в жуткий заброшенный дом семейства Фортье после наступления темноты.
Я не решилась осматривать его днем. Конечно, рыскать тут в потемках – занятие не из приятных, однако вломиться в чужие владения при свете дня и получить соответствующее обвинение немногим лучше. Но я не желаю упускать свой шанс все хорошенько разведать и по возможности сделать несколько снимков. Увы, моей прекрасной камеры больше нет – пришлось продать ее перед отъездом из Монреаля, – но в телефоне имеется режим вспышки, которым я и воспользуюсь.
Ошибка номер два: я никому не сказала, куда иду. В свое оправдание хочу заметить: а кому, собственно, я могла сказать? Маме? Представляю, какие последовали бы комментарии. И уж точно я не намерена посвящать в свои планы Люка. Не то чтобы я не доверяю ему – с другой стороны, какие у меня основания доверять Люку? – но когда задумываешь совершить незаконное проникновение на частную территорию, сообщать об этом сыну местного блюстителя порядка, шефа полиции, как-то не принято.
Я подъезжаю к дому Фортье, когда на улице почти совсем стемнело. Яркий калейдоскоп предзакатных красок померк, сменившись одной болезненно-бледной голубой полосой на линии горизонта. Приблизившись к берегу Шодьер, я вижу тускло поблескивающую водную гладь. Река выглядит почти неподвижной, словно, сотворив зло, скользнула обратно в свои берега, где теперь и притаилась, виноватая и смущенная.
Дом Фортье стоит на возвышенности, и когда-то холма было достаточно, чтобы уберечь коттедж от весенних паводков. Но не в этот раз. Я сворачиваю на подъездную аллею – предполагается, что она аккуратно заасфальтирована, но сейчас под колесами автомобиля хрустит принесенный рекой мусор, а фары выхватывают из темноты следы недавнего нашествия.
Еще издали я понимаю, что заброшенный дом отнюдь не пустует.
Перед крыльцом беспорядочно припарковано несколько машин. Сам особняк поднимается черной громадой, но отблески света танцуют в темных окнах, словно ночные призраки. Пронзительная музыка и смех врываются в салон «хонды», едва я опускаю стекло.
Вечеринка в полном разгаре.
Ошибка номер три: я нарушаю правило «оставь все как есть и убирайся восвояси».
Увиденное должно послужить мне надежным сигналом, чтобы развернуться и ехать домой, к Лоре. Я не могу толком объяснить даже себе самой, почему не делаю этого. Возможно, в глубине души я чувствую себя обязанной встать на защиту владения Фортье со всеми загадками и тайнами, которые хранят его немые стены. Даже с чисто практической точки зрения: забравшиеся в дом подростки могут разнести его в пух и прах, уничтожив возможные улики. Нужно предотвратить готовящийся вандализм, пока не поздно. В любом случае в данный момент именно этими соображениями я оправдываю свои действия.
Я приближаюсь к дому. Забор обветшал, бо́льшая часть и вовсе обвалилась, так что даже не приходится протискиваться сквозь ограду. В импровизированной яме для барбекю горит огонь, повсюду раскиданы разноцветные сумки-холодильники. Детки явно собрались здесь не для того, чтобы жарить над костром нанизанный на прутики зефир. На меня никто не обращает внимания. Откровенно говоря, я нарочно постаралась слиться с толпой. Вокруг полно подростков в джинсах и просторных толстовках. Одна из девиц сует мне в руки банку пива. Надо же, «Лабатт»! Я уже много лет не притрагивалась к алкоголю, а когда в последний раз пробовала «Лабатт», и вовсе не помню. Но сейчас, сама не зная почему, щелкаю колечком на крышке. Пойло слабенькое, как и американское пиво, а от одной банки, наверное, даже легкого кайфа не почувствуешь.
Ошибка номер четыре: сорваться с обрыва, не догадываясь, что обрыв вообще существует.
Марли всегда отставал от остального мира лет на пять. Но я полагала, что нынешнее поколение молодых людей, выросшее в эпоху цифровых технологий, может быть иным. О, как же я ошибалась! Я узнаю музыку, льющуюся из дешевых колонок: та же, что была у нас. Местные подростки слушают ее до сих пор! Открытие, которое заставляет содрогнуться: меня охватывает ощущение странной жути, словно я провалилась в дыру во времени. В душе поднимается паника – да уезжала ли я вообще из Марли, или все это мне только приснилось? Действительно ли я целых пятнадцать лет жила в Монреале, делала подкаст на радио, работала в солидной компании на суровую начальницу? Или босс Модная Стрижка – тоже лишь плод моего воображения?
Впрочем, не скажу, что у меня имеются веские доказательства моей монреальской жизни.
А если так, если все перечисленное – только сон, то не должна ли и реальность в настоящий момент выглядеть несколько иначе? Разве Люк не должен по-прежнему быть моим парнем, а Кэт – лучшей подругой? Разве все эти подростки не должны кивать мне, приветствуя радостной улыбкой, потому что я все еще самая популярная девчонка в школе?
Меня охватывает причудливое ощущение, похожее на опьянение, но виной тому вовсе не пиво со вкусом шампуня, а острое чувство оторванности от происходящего вокруг. Я продолжаю бродить среди веселящихся подростков, никто не обращает на меня внимания, если не считать мимолетного взгляда, который какая-то короткостриженая девушка бросает в мою сторону. Под подошвами кроссовок то и дело шуршит мусор. Я двигаюсь дальше в темноту к той части лужайки, откуда начинается спуск к реке. Он довольно круто уходит вниз. Был ли этот обрыв в прошлом огорожен забором? Если и был, то сейчас от ограды не осталось и следа. Издали черное пространство выглядит так, будто еще один шаг – и я рухну в черную бездну, и ни одна живая душа на земле не заметит моего исчезновения.
Вопрос всплывает сам собой: а не это ли случилось с Мишель? Может, ее толком и не искали, поскольку и так было понятно, что она сорвалась с кручи и утонула в реке?
Я осторожно приближаюсь к краю обрыва. Внизу подо мной лежит Шодьер. Вид потрясающий. Теперь я понимаю, почему Гаэтан Фортье выбрал именно это место для строительства дома.
У меня появляется желание сесть на траву и полюбоваться ночным пейзажем. Но, коснувшись земли ладонью, я понимаю, что никакой травы здесь нет, только голая холодная почва. Планы меняются: я возвращаюсь к дому. Кажется, он стоит так высоко, что наводнение ему не угрожает, даже при рекордном уровне подъема воды, о котором трубили в новостях. Да особых повреждений и не заметно, во всяком случае на первый взгляд.
Задняя сторона дома – сплошные окна. Концепция стеклянной стены едва начала набирать популярность в то время, когда Фортье возводили свой особняк. Само строение, вероятно, представлялось местным жителям чуждым и отталкивающим, слишком авангардным для такого места, как Марли, где маленькие домишки и небольшие двухэтажные коттеджи считались нормой. Представляю, что́ люди болтали по поводу новомодного дворца на берегу реки. А Мари Фортье? Должно быть, она чувствовала себя белой вороной среди местных обывателей.
С нарастающим напряжением я подхожу к ступеням, ведущим на террасу. В темноте трудно понять, насколько они надежны. Я достаю из кармана мобильный и включаю фонарик. Похоже, лестница крепкая. Сама терраса тоже выглядит прочной, и я решаю рискнуть. Подходя к дверям веранды, замечаю, что одна из стеклянных панелей выбита и заменена куском фанеры, но деревяшка разбухла от сырости и вылезла из проема. Требуется небольшое усилие, чтобы сдвинуть ее. Справившись, я переступаю порог дома, в котором жила Мишель Фортье.
И в котором умерла?
Гипотеза о причастности родителей была одной из основных в моем списке. Я и сейчас не уверена, что готова полностью отказаться от нее. Просто такое объяснение представляется наиболее вероятным. Но достаточно сделать несколько шагов по дому Фортье, чтобы моя уверенность серьезно поколебалась.
Интерьер сохранился почти идеально, отчего становится жутко – будто попал в капсулу времени конца семидесятых. Сильный запах сырости смешивается с затхлой вонью сточных вод, от которой трудно дышать. Но никаких явных повреждений, связанных с наводнением, я не замечаю. Напротив: передо мной мебель, аккуратно накрытая полиэтиленовой пленкой, книги на полках, фарфоровые безделушки – все в порядке. Похоже, бродяги (или тусовщики вроде тех, что веселятся снаружи) пока не добрались сюда.
Но больше всего мое внимание привлекают многочисленные фотографии на стенах.
В основном это вставленные в рамочку снимки Мишель. Луч фонарика выхватывает изображения одно за другим. Старые, снятые на пленку, они даже изначально не были особенно четкими, а со временем выцвели окончательно, несмотря на защищающее их стекло. Мишель во младенчестве, Мишель в раннем детстве, Мишель в платьицах с оборками и лентами. На одном из снимков она сидит на коленях у Санта-Клауса, и вид у малышки такой, будто она вот-вот разрыдается.
Нет. Что бы ни случилось в 1979 году, родители девочки души в ней не чаяли. В этом сомневаться не приходится.
Меня охватывает внезапный приступ грусти по поводу Мари Фортье. Бедная женщина столько лет прожила здесь, окруженная старомодной мебелью и поблекшими фотографиями. Чем яснее я представляю себе жизнь Мари, тем сильнее сжимается сердце, и я уже не уверена, что хуже: не знать, что случилось с дочерью, или… знать об этом.
Я иду в глубь дома, заглядываю на кухню, в столовую, затем захожу в просторную гостиную.
Ощущение дискомфорта возникает почти мгновенно, но требуется несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело. Передо мной типичная гостиная семидесятых: громоздкая тумба под телевизор, массивные диваны и кресла. Стены, как и в остальных комнатах, увешаны фотографиями: снова и снова Мишель, но встречаются снимки и других членов семьи. Я останавливаюсь возле большого портрета: Мари и Гаэтан в день свадьбы. Невеста в платье с высоким воротом, обилие кружев и стекляруса придает наряду тяжеловесный вид. Темные волосы молодой женщины разделены посредине аккуратным пробором и уложены в пышную прическу с локонами. Жених одет в строгий темный костюм, но волосы у Гаэтана слишком длинные, они закрывают ворот рубашки. Оба чрезвычайно серьезно смотрят в камеру, отчего создается впечатление, будто снимок сделан в начале века, а не шестьдесят лет спустя. Рядом в другой рамочке – Мари с младенцем Мишель на руках. Но нигде нет ни единой фотографии, где Фортье были бы изображены втроем: отец, мать и дочь.
Я мысленно проклинаю себя, что явилась сюда без настоящей камеры. Приходится фотографировать на мобильник. Я стараюсь выжать из настроек максимум, пусть и понимаю, что в любом случае снимки получатся низкого качества. Само собой, фонарик я выключаю, и теперь вспышка остается единственным источником света.
Вспышка: Мари Фортье позирует перед домом с детской коляской. Вспышка: крошка Мишель в платьице с оборками восседает на трехколесном велосипеде. Вспышка: Мари и Гаэтан на пикнике; Мари держит поднос, заставленный пластиковыми тарелками, ее муж – бутылку пива, которой чокается с другим мужчиной, стоящим рядом с ним.
– Совсем рехнулась! Ты все же забралась сюда?
Я взвизгиваю от неожиданности, едва не выронив телефон, и оборачиваюсь. На мгновение яркий луч фонарика ослепляет меня.
– Люк, – выдыхаю я. Сердце в груди колотится как безумное.
Он опускает фонарь.
– Мне прислали эсэмэску – говорят, видели тебя здесь. Поначалу я даже не поверил, решил, что это шутка.
Не могу сказать, что Люк злится, скорее вид у него ошарашенный. Почему-то мне не приходит в голову поинтересоваться, кто именно написал ему, и как они узнали меня, и с чего вдруг решили поделиться информацией с моим бывшим бойфрендом, женатым на моей бывшей подруге.
– Да уж, ты действительно настроена решительно. – Люк качает головой.
– Ты так говоришь, будто это что-то плохое.
– Нет, просто… думаешь, здесь можно найти подсказки?
– Не знаю.
Он поднимает фонарик и некоторое время рассматривает комнату. Затем слегка присвистывает и произносит:
– Они бросили здесь все свои вещи? Выглядит немного странно. И как-то неуважительно по отношению к ушедшим.
– На их вещи больше некому претендовать, – пожимаю я плечами.
– Даже фотографии и памятные безделушки никому не нужны? – Люк вздыхает. – По-моему, так нельзя.
– Ну, Мари в доме престарелых… – Я едва не признаюсь, что ездила повидаться с ней, но в последнее мгновение прикусываю язык. – А других родственников, полагаю, у них нет.
– Может, я бы взял одну фотографию, – говорит Люк, освещая фонариком снимок, сделанный на пикнике.
– Зачем?
– Отдам отцу, на память. Смотри, они тут с моим дедушкой.
Ушам своим не верю! Я придвигаюсь вплотную к висящей на стене фотографии и, подсвечивая мобильником, вглядываюсь в изображение. Никогда бы не узнала дедушку Люка на этой выцветшей карточке, если бы сам Люк не указал на нее. Но теперь сомневаться не приходится: мужчина, чокающийся пивной бутылкой с Гаэтаном Фортье, – Пьер Бергман, а двое мальчиков, резвящихся на заднем плане, – Пьер-Франсуа и Пьер-Антуан, они же – Фрэнк и Тони.
– Твой дед и Фортье были дружны? – вырывается у меня. – Надо же, не знала.
– Насколько мне известно, они были в хороших отношениях, – говорит Люк.
«Фортье были в хороших отношениях со всеми, – думаю я, – но хорошие отношения не перерастали в дружбу». Во всяком случае, расследование двухлетней давности привело меня именно к такому выводу. Людям нравилось семейство Фортье ровно настолько, чтобы брать у них деньги на различные городские мероприятия, однако никому из жителей Марли не приходило в голову пригласить их на воскресные барбекю на заднем дворе.
Ну что же, это объясняет, почему Пьер Бергман был одним из немногих, кто предпринял попытку отыскать пропавшую дочь Гаэтана и Мари.
– Ого, – Люк тоже утыкается носом в висящую на стене фотографию, – смотри-ка. – Он направляет луч фонарика в левый нижний угол: – Тут даже моя бабушка есть.
Я всматриваюсь: да, Люк не ошибся. Высокая грузная женщина с неряшливо подстриженными кудрявыми волосами стоит несколько в стороне, ее лицо размыто, словно она случайно попала в кадр, когда фотограф уже собирался отвернуть камеру. Жена Пьера Бергмана резко контрастирует с элегантной Мари Фортье; неудивительно, что поначалу я ее даже не заметила. Вообще в этой пасторальной сценке миссис Бергман смотрится как нечто чужеродное: она стоит, плотно уперев в землю некрасивые полные ноги, остальное тело скрыто под мешковатым платьем-балахоном с аляповатым цветочным орнаментом, который, наверное, уже тогда вышел из моды.
– Да уж, – с добродушной улыбкой произносит Люк, – если отдавать эту фотографию отцу, левый край придется подрезать.
По какой-то причине меня охватывает возмущение.
– А тебе не кажется, что это немного несправедливо по отношению к твоей бабушке?
Люк ухмыляется.
– Посмотрите-ка на защитницу Толстой Софи. Она бросила моего деда, сбежала с любовником – и с концами, как в воду канула.
– Боже, да ты только представь, что весь город, включая собственного мужа, зовет тебя La Grosse. Держу пари, тут любая сорвется.
Люк пожимает плечами:
– Другие времена. Люди просто называли вещи своими именами.
– Да неужели? – кипячусь я. – К примеру, Безумный Тони, верно?
– Ну да, вроде того.
– Я лишь хочу сказать, что на месте Софи тоже сбежала бы при первой же возможности.
Люк бросает на меня многозначительный взгляд. К счастью, у него хватает ума не произносить вслух то, о чем он сейчас, безусловно, подумал. И все же невысказанная реплика словно повисает в воздухе: «Если не ошибаюсь, именно так ты и поступила».
Пауза превращается в неловкое молчание. Люк снимает фотографию со стены и опускает в наружный карман рюкзака.
– То есть ты просто возьмешь…
– Ты же сама сказала, что эти вещи больше никому не нужны.
Еще одна пауза. Люк застегивает рюкзак и надевает его на спину.
– Послушай, я хотел кое о чем поговорить с тобой. – Он старательно избегает моего взгляда. – Это касается Кэт…
Кэт – последнее, о чем мне сейчас хочется разговаривать.
– Как насчет верхнего этажа? – торопливо перебиваю я. – Хочу подняться туда, сделать несколько снимков комнаты Мишель.
Люк понимает невысказанный намек. Со слегка виноватым видом он поднимает фонарик повыше и разворачивается, чтобы идти первым, освещая наш путь.
– Не похоже, что дом пострадал от наводнения, – замечаю я, поднимаясь следом за ним на второй этаж. Лестница прочная, даже ступени почти не скрипят у нас под ногами. Запах сырости и канализации тоже как будто ослабел и стал не таким удушающим.
– Строго говоря, сюда наводнение не добралось. Вода поднялась только до фундамента. А подвал затопило сточными водами. И поскольку никто ничего не убирал, дом превратился в настоящую помойку.
– Ужасно жаль, – вздыхаю я, надеясь избежать новой паузы.
– И позор для всего города, – подхватывает Люк. – Говорят, не стоит восстанавливать разрушенные дома. А еще говорят, что такие мощные наводнения вскоре станут привычным явлением, учитывая глобальное потепление и все такое. В результате восстановление кончится новой катастрофой, которая рано или поздно случится.
Шагая позади Люка, я размышляю над его словами. Острая боль, кольнувшая сердце, застает меня врасплох: я не представляю Марли без главной улицы – скромной претензии нашего городка на наличие исторического центра.
– Знаешь, раньше у нашей семьи была хижина, – продолжает Люк, – в лесу на берегу реки. У многих тогда были летние домики: ну, там, отдохнуть, рыбу половить. Я видел наш домик на фотографиях деда. Отец тогда был совсем ребенком. Но когда я спросил об этом, папа сказал, что больше туда никто не ходит. Сам он уже много лет не заглядывал в те края. Говорит, однажды дом залило, затем подтапливало время от времени, а дальше заливало каждый год. В ту пору, видимо, никому не пришло в голову, что это знак грядущей катастрофы.
– У вас был летний домик? Серьезно?
– Да. Мне стало любопытно, и однажды я попытался найти это место.
– Нашел?
– Ага. Хочешь, могу отвезти тебя туда? Думаю, пара-тройка жутких фотографий – самое то для твоей книги.
– У меня подкаст, а не книга, – поправляю я.
– А, ну все равно не помешают. Можем отправиться завтра. Погоду обещают хорошую. Вода уже сошла.
– Отличная идея, – откликаюсь я. Хотя ничего отличного в ней нет.
– Настоящее свидание, – добавляет Люк.
Черт подери, это что угодно, но только не свидание. Я иду следом за Люком по коридору второго этажа. Большая хозяйская спальня занята: двое подростков самозабвенно целуются на краю постели. Когда мы проходим мимо открытой двери, они не обращают на нас внимания.
Комната Мишель находится в конце коридора. Я видела ее на одном-единственном снимке, сделанном на месте преступления, и считала, что имею общее представление об обстановке. Но ошиблась. На самом деле детская гораздо меньше, чем представлялась на фото, к тому же теперь становится понятно, почему снимок производил такое странное впечатление.
Помещение кажется необитаемым. Конечно, прошло четыре десятка лет, но в комнате словно вообще никогда не жили. Кровать под балдахином, полки с книгами, ящик для игрушек – если не считать печати времени, вещи совсем не потрепанные, будто ими ни разу не пользовались. Ворох заплесневелых плюшевых зверюшек, куклы в поблекших платьицах с выцветшими личиками: такими вполне могла играть девочка в середине семидесятых. Поначалу я списала ощущение дискомфорта на дух иной эпохи – хотя крайне смутно представляла, что за игрушки были в то время у детей, – но сейчас, стоя посреди заброшенной детской, я чувствую, как сердце сжимается от непонятной тоски. Я щелкаю камерой телефона, снова и снова.
– Жуть какая, – бормочет Люк. – Пойдем отсюда.
Он удивительно точно подобрал слово – и правда жуть. Но прежде чем убраться подальше из этого кошмарного места, я делаю шаг к окну и выглядываю наружу.
Вид впечатляет. Костер, устроенный подростками посреди двора, похож на горящую спичку, а раскинувшееся вверху черное звездное небо уходит в бесконечную даль. Я делаю еще шаг и почти упираюсь лбом в стекло.
Смотрю вниз. Стена абсолютно гладкая, даже возле оконных проемов нет декоративных выступов, за которые можно было бы уцепиться. Двор вымощен мозаичной плиткой. Несмотря на мусор, обломки щебня и недостающие части мозаики, сложный узор все еще просматривается.
Нет, Мишель никак не могла вылезти из окна своей спальни. Попытайся она сбежать этим путем, сорвалась бы и разбилась насмерть или как минимум серьезно пострадала. Это понял бы любой, кто стоял тут и смотрел вниз.
– Идем, – торопит меня Люк.
Я с готовностью следую за ним. Мы шагаем по коридору обратно к лестнице. По пути я больше не заглядываю в соседние комнаты, опасаясь наткнуться на любителей ночных тусовок, которые забрались сюда, чтобы миловаться, и не только: в воздухе висит густой запах дрянной травки.
Мы минуем гостиную, столовую, кухню и выходим на задний двор. Я огибаю дом, чтобы осмотреть его с фасада. Люк не отстает ни на шаг.
– Стеф! – зовет он.
Я делаю предупреждающий жест рукой – погоди! – и приближаюсь к стене.
Вот оно. То, что беспокоило меня с самого начала: окна первого этажа со стороны фасада забраны решетками.