В три года с половиной кажется логичным, что взрослые носят очки, чтобы держать глазные яблоки в тепле. Ведь «холодные глазные яблоки» – взрослая болезнь ничем не хуже многих других таких же загадочных взрослых болезней.

Взрослые всегда говорят слишком громко. Сверхзвуковой хлопок в сравнении с шепотом. Маленькие ушки могут слышать движение молекул воздуха в тихую ночь, когда прислушиваются к чему-то другому.

Взрослые живут слишком быстро. За мышление у них сходит привычка. Нажать на кнопку. Слушать. Нажать на кнопку. Слушать. Выдвинуть ящик. Сейчас один из больших гадов делает все это, не задумываясь, его даже не волнует, что там есть, только ищет что-то конкретное и задвигает ящик и на самом деле даже ничего в нем и не видит. А крошечные ручки, глазки заглядывают за край – и видят в выдвинутом ящике целый странный маленький мир. Да всего времени не хватит, чтобы познать его содержимое. Остановите станок. Вот что-то похожее на ключ. Вы гляньте, какой большой. Ого! И что только за дикий поверхностный жук к нему прилагается? Просто огромный! Никто не видел такого большого. Где же его держат?

А вот еще интересное: штука, которая явно ни для чего не нужна. У нее есть подвижные части, но она ничего не делает. Никуда не подключается. Наверняка ее сделали кролики. А курицы делают яйца.

– Так, вылезай из ящика! А ну положи!

Вот и она. Так и знал. Хорошего понемножку. И кому я мешал? Спросишь, в чем дело, они только отмахнутся. Нажать на кнопку. Слушать. Рассказывай свою чушь. Может, она просто уйдет. А это что за штучка? Выглядит интересно. Может, это…

– Убирайся оттуда!

Вот черт! Попробую с ней договориться. Может, хоть разговор заведу.

– Там конфета.

– Нет там никакой конфеты.

Вот откуда она знает? Ну прям, нет конфеты! Боже, да вы только гляньте, сколько там всего. Откуда она в принципе может знать, что конфеты нет? Она даже не посмотрела. Это даже не ее ящик. А папин.

– А это для чего?

– Это не конфета. Положи.

Не повезло. Но иногда до них можно достучаться, если говорить о конфетах. В основном, вот как сейчас, они вообще не думают. Возьму и заплачу. Начну тихо: в этом деле разгоняться можно долго. Сначала один пузырь соплей, другой, ва-ва-а. Чувство неприятное, но увлекаться не стоит, быстро выгоришь. Может, держаться придется долго, начинать не торопясь. Она выжидает, гадает, насколько я серьезен. Это просто, если не торопиться. А когда разгонишься, там уже подхватывает организм: закрываешь глаза и слушаешь. Прелестные звуки. Как пение. Хороший голос. И какое разнообразие, тут тебе и низкие ноты, и высокие. Я так могу хоть целый день.

В три с половиной ты здесь уже целую вечность – и не видел ничего хорошего, ни капли.

Все и всегда слишком большое. Тяжелое, неповоротливое. Как же устаешь! Все не того размера. А они большие и глупые, с ними не поговоришь ни о чем важном. Да кого там волнует, как делают детей? Но посмотреть все-таки хочется, а тебе не дают. Лежишь, не спишь, и ждешь, и ждешь, и ждешь, пока они шепчутся – громко, как сверхзвуковой удар: «Он спит?» Закрыть глаза и ждать еще. Может, они боятся, что я над ними посмеюсь: наверняка они глупо выглядят.

Но надо слушать, тогда поумнеешь. Просто стараешься не умнеть. У них есть особая книжка. Хотя иногда не книжка – а как выдвижной ящик, прямо сейчас. Они не злые, просто глупые, иногда.

Но что за гадости они вытворяют с этим своим книжным заговором. Как меня замучили, приучая к туалету; они собирались меня смыть. Я думал, точно смоют. Правда верю, что могли бы. Я прям писался от страха. Но, к счастью для меня, что-то у них не сложилось, меня не смыли. Наверно, надо быть им благодарными, я все-таки еще здесь. До сих пор не знаю, почему не смыли. Явно же собирались.

Бывает и что похуже. Что со мной вытворяют по ночам – вы не поверите. Однажды я всю ночью уснуть не мог, все выжидал. Пришлось досыпать днем. Теперь-то получше. Я высыпаюсь. Я спрашивал других во дворе; мы общаемся. У нас и пара слов значит очень много. Мы знаем больше слов, чем можем правильно применять, поэтому те, что знаем, работают вдвойне. У их родителей тоже есть особые книжки.

Я постоянно боюсь, что с моим пенисом что-нибудь сделают. Холодным потом покрываюсь от одной только мысли. Вот почему мне так страшно по ночам. Ну, одна из причин.

Раньше я пытался с ними подружиться, пока не постарел. Однажды залез к ним в постель. А у них была сигнализация – то ли им прислали с книжкой, то ли вместе с каким-то курсом, который им приносит почтальон. О, как же эта сигнализация заорала, со всякими огоньками и странными ощущениями. Я попался, один на полу, на полпути к их кровати, и просто описал им весь ковер.

– О господи! Два часа ночи! – Вот и все, что она сказала. Я там стою, перепуганный как не знаю кто, моргаю, а она такие глупости заявляет.

– Надо, чтобы он почувствовал себя виноватым, – сказала она. – Так сказано в книжке.

И он как заорет на меня:

– Ты мерзкий говнюк!

Ну, наверно, я и правда он и есть. Неспроста же мне так хотят отрезать пенис. Я однажды слышал, что настоящее образование длится, когда тебе еще нет четырех лет; а потом характер уже сформирован. Думаю, я дотяну. Еще так долго ждать, так долго, так долго. Но, может, и правда дотяну, хоть я уже нервная развалина.

В общем, так себе ощущения. Но могло быть хуже.

Есть такое место – Индия. По новостям показывают. Я боялся, меня сошлют туда. Не знаю, с чего это взял, но вот взял. От этого тоже не мог по ночам уснуть. Однажды весь день ходил голодным, вообще не ел – было просто интересно, выдержу или нет. Не выдержал. Там тоже не выдерживают. Умирают. Прямо сейчас голодают несколько миллионов. Не знаю, сколько это в точности. Больше десяти.

Но, похоже, меня не собирались ссылать в Индию.

Или в Китай.

Или в эту, как ее, Южную Америку.

И там, где я живу, не голодают. Разве что в трущобах, но это другое. Не знаю, что такое трущобы. Короче, хоть от чего-то я избавлен. Могло быть хуже.

По новостям показывают, как большие машины собирают большие кучи из людей, пись-писают на них и сжигают.

– А зачем людей сжигают, мам?

– Цыц! Какой ужас. Они плодятся, как мухи, а сами даже прокормиться не могут.

А как плодятся мухи? Это что значит? Но, как по мне, мне должны разрешить посмотреть: просто чтобы знать, что взрослые не плодятся, как мухи, – что бы это ни значило, – и что они могут прокормиться. Но я бы их накормил, если бы было надо. Я иногда задумываюсь об индийских детях. Никто о них не говорит. Может, их и не бывает.

Мухи тут явно неспроста, но этого я пока еще не понимаю. Прошлым летом от мух отбоя не было. Мама сказала, это потому, что людей не успевают сжигать, и настала мировая чума, и помню, как они боялись, что мы тоже заразимся. Все убивали мух! Это по всем новостям было.

И так долго длилось, что уж надоело. На самом деле через какое-то время почти все новости не очень неинтересные. Места меняются, но во всех большая машина собирает кучи из людей и сжигает. Мне больше нравится про нашу космическую программу. Мы построили колонию на Марсе.

Нам пришлось.

Почему-то.

Большинство людей, все папы, каждый день выходят и радуются за эту программу. Я сам никогда не видел, но это, наверно, как футбол. Это называется работа. Папе за это платят деньги, и мама выписывает с них чеки, чтобы оплачивать кредитные карты. В общем, они вроде знают, что делают.

Я постепенно начинаю разбираться во взрослых. Время от времени кажется, что уже все понял.

Я думаю, у них где-то есть машина, которая производит время, – а может, станок, который его печатает, как книгу. Они об этом никогда не говорят. Может, для начала мне надо узнать, как они делают электричество. Они говорят, я уже скоро начну учиться таким вещам.

А разобраться в этих больших гадах надо. Не спрашивайте почему. Просто надо. А то с ними ничего не поделаешь. Так тобой и помыкают. Называют это «формированием характера». Но надо стараться, надо надеяться. Изредка получается наладить с ними разговор. К сожалению, обычно о конфетах. Но постепенно приучаешься любить конфеты, а это, наверно, уже что-то. Иногда кажется, что это самое важное на свете.

Но вот если бы они хоть раз просто остановились и задумались. Просто притормозили бы и поговорили, было бы лучше. Но они не задумываются. Вечно спешат. Приведу пример. Включаю, значит, аппарат в подвале. У нас есть такой электронный очищатель грязи. Кладу в него свое постельное белье. Простыни, одеяло, подушку. И не подумайте, будто это просто! Тащить-то их два лестничных пролета. Ронять, подбирать, стараться не шуметь. Дома тихо. Очень рано. Все спят.

И поехали! Красота!

Но вот только не останавливается. Не как у мамы. Я слышу, как белье рвется. Треск, треск-треск. Наверно, надо бы им рассказать.

Иду к ним в комнату. Они еще спят. Крадусь на цыпочках к маме. Может, она не будет ругаться так сильно, как папа.

Бац! Влетаю в их новую дурацкую сетку от мух, про которую я совсем забыл. Я в шоке, начинаю плакать. Папа вскакивает и орет:

– Ах ты говнюк мелкий!

– Который час? – спрашивает мама.

Я не понимаю, почему ее так волнует время, но я ей рассказываю о белье.

– Боже мой!

Оба мчатся голышом вниз, наталкиваются друг на друга.

Я – за ними. А это непросто, малышу спускаться по большой лестнице, причем чтобы быстро. Надо быть поосторожнее, чтобы не скатиться.

Папа ее выключил.

– Успели. Чуть полдома не взорвалось.

– Ах ты говнюк мелкий! – кричит на меня мама.

– Замолчи, Хэзел, это серьезно. Пацан мог себя убить.

Я там же, не сходя с места, выслушиваю долгую лекцию о том, как опасны современные устройства. Я-то хотел, чтобы мне показали, как включать правильно, чтобы больше не напортачить. Но они слишком бестолковые. Нет, просто не трогай! Да как я научусь, если мне ничего не разрешают? Зачем, они думают, я вообще принес вниз постельное белье?

– Сначала мы воспитываем у тебя характер, – говорит мама, – чтобы ты вырос таким человеком, каким хочешь стать. Потом, уже после, ты начнешь учиться в школе, там все и узнаешь. Когда тебе будет четыре годика, ты будешь учиться в школе. А тебе всего три с половиной!

Да вы хоть знаете, сколько длятся три с половиной? Три с половиной длятся целую вечность. Времени вообще не существует. У них что-то со станком случилось, а они и не заметили.

– Каким я хочу стать?..

– Стране нужны ученые, – сказал папа. – Мы учимся по правительственному курсу под названием «Как создавать ученых». Как формировать пытливый характер, которому всегда интересно во всем разбираться, который не успокоится, пока во всем не разберется. Это – хороший характер. Больше не шали с электротехникой, а то умрешь.

Так вот кем я буду. Ученым. Не знаю, какие еще есть варианты, но, видимо, для меня все равно уже поздно. Могло быть и хуже – ну или мне хочется так думать. Например, попал бы в Индию.

Мы, дети во дворе, постоянно говорим о взрослых гадах. Ведь раньше они нас любили. А потом что-то случилось, и они забыли, как думать.

Наверно, и я забуду. Вырасту, как они, и ничего из этого не вспомню. Я уже многое забыл. Было время – так давно, что я практически не помню, – когда мама с папой меня любили. Еще в самом начале. Но, наверно, и это они делали по книжке. Тогда было лучше, но я столько всего забываю. Значит, и это все забуду. Ведь я еще на самом деле не я. Меня еще формируют.

Сейчас я много думаю про людей в Индии. Сам не знаю почему. По-моему, было бы правильно поставить им стол и накормить. По-моему, это было бы хорошо. Но, наверно, когда мне станет интересно во всем разбираться, я так думать уже не буду. И наверно, просто все забуду. Я все еще стою тут, плачу у выдвинутого ящика с целым странным миром всяких штук. И наконец-то до нее достучался.

– Да что ты хочешь-то?

Уже поздно узнавать, есть там конфета или нет. Всегда поздно. Она никогда не проводит со мной время и не смотрит вместе со мной, что там есть. Уже поздно узнавать, для чего эта штука, которая ни для чего. Я так долго плакал, что мне стало нехорошо, и я не могу остановиться.

– Да что ты хочешь-то?

Хочу уже начать забывать, например, что они со мной делают по ночам, иногда, чтобы сформировать характер. Не представляете, как ужасно хочется это забыть. А ведь еще так долго ждать, так долго-предолго ждать. Иногда даже не знаю, дотяну ли. Надо поторопиться и начать забывать.

– Я хочу, чтобы мне скорее стало четыре!