Мы в Модеране редко живем между войнами, но тогда настало перемирие. Забарахлила пара Цитаделей на севере – кажется, какая-то поломка в транспортных конвейерах боеприпасов, – и мы все проголосовали за то, чтобы придержать войну на денек-другой и дать им время вернуться к пальбе. Не поймите меня неправильно – это вам не какое-нибудь умиление в цветочек, спортивное поведение или лицемерие в духе «возлюби соседнюю Крепость свою», как еще могло быть в Былые Времена. Это упертый здравомысленный компромисс с реальностью. Чем больше и лучше война, тем больше и лучше шанс изобильно ненавидеть и выиграть с почестями. Ни больше ни меньше.

Но, так или иначе, в перерыве между войнами я занимался мелочами за одиннадцатой, самой внешней стеной моей Крепости. Если по правде, в основном я рассиживался в своем мягкозадом кресле, нежился на мутном летнем солнышке за красно-бурым паровым щитом июля и командовал своим старшим оружейником. А он, так выпало, полировал почетную табличку, провозглашавшую на Стене-11, что наш замок – Цитадель-10 – ПЕРВАЯ В ВОЙНЕ, ПЕРВАЯ В НЕНАВИСТИ И ПЕРВАЯ ПО НАВЕДЕНИЮ СТРАХА.

Скучнело. Я имею в виду, унылое это дело – отсиживаться между войнами, повелевать полировкой табличек да дремать под фильтрованным летним солнцем. Из чистой тоски – и, наверное, потехи ради – я уже хотел встать и колотить своего оружейника новометаллической палкой-махалкой, начиненной свинцом. Не потому, что он плохо старался, сами понимаете, просто от нечего делать. От этого дурацкого и, пожалуй, бессмысленного, но не сказать чтобы неприятного расхода сил меня избавило движение на девятом холме слева. Я быстренько настроил свое широкодиапазонное модеранское зрение, чтобы фиксануть картинку, вскинул к глазам карманный скоп и увидел силуэт.

И еще какой силуэт! Я тут же разглядел, что это движение тех самых – людей? животных? ходячих овощей? ну, как назвать большинство мутантов, что нынче скитаются по сирому пластику Модерана? Когда он встал передо мной, я вдруг смутился. Как ни странно, мне почему-то стало совестно, стыдно, что он такой гнутый, и скрюченный, и рыхлый от мяса. Эх, ну почему они все не могут быть твердыми и блестящими от металла – и чистыми, как мы, хозяева Цитаделей, с самым минимумом мясожил, чтобы скрепить все вместе? Это же такая упорядоченная и счастливая от ненависти жизнь, – у нас, хозяев Модерана, столь сияющих и стальных в своей славе, с мясожилами редкими и незаметными, с новометаллическим сплавом в основе нашего телесного великолепия. Но, наверное, никуда не деться от низших форм жизни, от насекомых, которых нам положено топтать… Я решил попробовать заговорить, потому что не мог просто сидеть, пока он на меня так смотрит.

– Мы тут между войнами, – сказал я дружелюбно. – На севере сломались две могучие Цитадели, и мы решили прерваться.

Он ничего не ответил. Он смотрел на почетную табличку на Стене-11 и на оружейника, натирающего гордые слова.

– А это просто для убийства времени, чтоб было хоть что-то убить, – сказал я. – К тому же я могу подремать тут, на фильтрованном летнем солнце, пока всю работу делает оружейник. Но мне скучнеет. Пока не пришел ты, я уже хотел встать и навалять ему новометаллической палкой-махалкой, начиненной свинцом, хоть он сам из новометаллического сплава, и неплохо старается, и вряд ли что почувствует. Но от нечего делать, понимаешь. Как ты наверняка знаешь, хозяин Цитадели в Модеране не может заниматься настоящим трудом. Это не по кодексу.

Тут я усмехнулся, но, как ни странно, чувствовал себя нервно в мясожилах и смутно – по стыкам. Чего он так на меня смотрит? И почему, собственно, меня трогает взгляд такой никчемушной формы жизни?

Умел ли он говорить? Умел. Разжались голубые мягкие губы, в красномясом рту задрыгался жидким шматом желто-розовый кусок хрящеватого мяса. Когда прекратилась эта довольно вульгарная работа плоти и воздуха, я разобрался, что он сказал:

– Недавно мы устроили небольшие похороны для Сына. Мы рубили пластик жалкими самодельными наборами для могил и успели опустить его под коросту вовремя. Мы спешили. Мы знали, что вы не гарантируете долгое перемирие. Я пришел вас поблагодарить.

Меня малость передернуло от этой странной речи, и я отвернулся, потом быстро оправился и беззаботно отмахнулся стальной рукой.

– Считай меня отблагодаренным, – сказал я. – Если хочешь стальной цветок для украшения, можешь взять.

Он содрогнулся всем рыхломясным телом.

– Я пришел поблагодарить, – сказал он мне, видимо, с тем, что в его племени считалось за прямоту. – А не выслушивать насмешки.

Теперь в его взгляде было недоумение и сомнение.

Вдруг все это стало казаться довольно нелепым. Сижу я, модеранец, между войнами, перед одиннадцатой Стеной своей Цитадели, никого не трогаю, жду, когда возобновится война, а с девятого холма слева семенит какой-то ходячий кусок сентиментальности, о чьем существовании я даже не подозревал, и благодарит меня за похороны.

– Хорошо прошли? – попробовал я. Отчаянно вспоминал хоть что-нибудь из Былых Времен. Растянувшиеся на милю плакальщики? Музыка – и много? Цветы – в венках кругом?

– Только мы, – ответил он, – я и его мать. И Сын. Мы торопились. Мы знали, что вы не можете отвлекаться надолго. Мы благодарим за то, что вы сделали, – за достоинство.

Достоинство? Какое странное слово! Что бы это могло значить?

– Достоинство? – переспросил я.

– Все обряды. Ну знаете! Мы успели прочитать короткую молитву. Попросили, чтобы Сыну было позволено жить в счастливом доме.

– Слушай, – сказал я, уже сытый по горло, – я не помню из Былых Времен и половины того, что надо, чтобы вести этот разговор. Но вы, несчастные мясные мутанты, вроде как хороните своих мертвецов и просите, чтобы им разрешили восстать и жить снова в двадцать пять раз легче обезвоженного воздушного пузыря. Правильно же? Но зачем рисковать? Почему бы просто не поумнеть и не сделать, как ваши модеранские хозяева? Просто проведите операцию, пока вы еще молодые и сильные, выкиньте ненужную плоть, целиком замените себя заменами из новометаллического сплава и живите себе вечно. Питайтесь чистейшим внутривенным медовым экстрактом, который мы придумали, – и дело в шляпе, жизнь удалась. Мы знаем, что имеем, мы знаем, как жить… А теперь прошу прощения – судя по докладу, прибывшему прямо сейчас по Сигнализатору, Цитадели, которые отменили войну, снова заработали. Мы из-за них прекратили палить, так что теперь придется наверстать время ненависти. Пожалуй, сейчас обстрелы будут малость сильнее, чем вы когда-либо видели.

На последних словах я видел, как на его отягощенном плотью лике странно мелькают недоумение и сомнение.

– Вы остановили войну, потому что… потому что на севере сломались две Цитадели? Вы… значит, вы это правда сделали не для того, чтобы мы достойно похоронили Сына?!

Похоже, его всего окутала холодная мысль; он словно съежился, скукожился, на глазах стал на дюймы ниже. Я вновь подивился лишним тяготам, которые взвалили на себя эти мясные мешки из-за эмоций да сердечного трепета. В раздумьях постучал себе по замененной груди и поблагодарил счастливые железные звезды на наших великолепных новоспутниковых небесах за свои холод-спокойствие.

– Уже скоро, – сказал я, – мы начнем пальбу. Сейчас мы расчищаем линии для первого отсчета и всеобщего возобновления. Понимаешь, начать мы хотим честно. А потом – каждая Цитадель сама за себя в благоразумном расходе боеприпасов.

Долго он искал во мне признаки шутки. И наконец сказал тоном, который, видимо, у мясных сходит за великую печаль и смирение:

– Нет, похоже, вы и правда прервались не для того, чтобы мы похоронили Сына достойно. Похоже, и правда из-за Цитаделей на севере. Теперь я вижу, что разглядел что-то истинное и хорошее там, где никогда и не было истинного и хорошего. И значит, я… я пришел поблагодарить вас за достоинство… зря…

Я, наверное, даже чуток кивнул – а может, и нет, потому что уже слышал Глас, слышал, как Сигнализатор вещает, что все в полной готовности для начала Великой Пальбы и чтобы хозяева снова заняли посты за пультами своих Военных Залов.

– Все! – объявил я никому и ничему. – Сейчас начнется двойная пальба и круглосуточный запуск боеголовок, пока мы не наверстаем время в единицах ненависти.

И только я, велев оружейнику не забыть мое мягкозадое кресло, повернулся уйти, поспешить в свой Военный Зал и возобновить Великую Пальбу, как холодный звук пронзил меня через сталь. Что за скулеж раздался над пластиком? И тогда я увидел. Все тот же мясной балбес. Потерял контроль над чувствами, упал и теперь хлюпал настоящими слезами.

– Да все хорошо, не бойся! – крикнул я ему, торопясь к себе. – Не высовывайся из низин, не поднимайся даже на середину холмов и поспеши. Доберешься. В первый раунд мы обстреливаем только вершины.

Но, проходя за Стену и веля оружейнику обеспечить безопасность, я заметил, что мясная букашка так и осталась хлюпать на пластике. Даже не пытался убрать подальше и спастись! И вдруг старая добрая Соседняя Цитадель на востоке вдарила таким жульническим ранним залпом, что мясного балбеса прямо-таки разблинчило – куда там разблинчило, врезало смертоносной цумп-бомбой, которая наверняка вогнала его в центр земли, пока его еще развеивало в высокие небеса и по всем ветрам, и как же я радовался, что она прошла чуть-чуть в стороне от моего комплекса. Но, бросив взгляд на дымящиеся разрушения и большое сплошное ничто там, где только что была качественная пластиковая покрышка, я не мог не порадоваться, что война, вне всяких сомнений, снова ИДЕТ. А за мясного балбеса даже слезы лить пытаться не стал, и ничто не могло вызвать дождь в моем сердце, пока я бежал в Военный Зал жать кнопки запуска.