Далее следует результат литературного опыления в чистейшей форме. Недавно один редактор сценариев из телесериала прайм-тайма, когда срочно потребовался сценарий, сел и написал его сам вместо того, чтобы дожидаться милости от графика и прихотей автора-фрилансера. Когда редактор закончил – за считаные дни до съемок, – он послал текст в юридический отдел студии. Чтобы одобрили имена и т. д. В тот же день ему в панике звонят из юротдела. Этот редактор, никакой не фантаст, почти сцена в сцену и слово в слово (включая название) скопировал известный фантастический рассказ. Когда ему об этом сказали, он побледнел и тут вспомнил, что действительно его читал – пятнадцать лет назад. У известного писателя, автора этой идеи, срочно приобрели права на экранизацию. Спешу добавить: лично я верю редактору, который клянется, что сознательно и не думал копировать рассказ. Верю, потому что такой вот подсознательный плагиат в литературном мире – это дело житейское. Неизбежно многое из того, что писатель читает в огромных количествах, откладывается хоть в каком-то виде – расплывчатых концепций, обрывков сцен, деталей из описаний – и еще проявится в его собственном творчестве: видоизмененным, преобразованным, но все еще будучи прямым влиянием чужого творчества. Это ни в коем случае не плагиат. Это один из ответов на вопрос, которым дурачки донимают авторов на коктейльных вечеринках: «Откуда вы берете идеи?»

Несколько месяцев назад Пол Андерсон мне писал, что закончил один рассказ и уже готов был рассылать его редакторам, как тут понял, что повторил тему рассказа с писательской конференции где-то месяц назад, где присутствовали мы оба. Он добавил, что сходство его рассказа с моим – самое отдаленное, но хотел все-таки предупредить, чтобы потом не возникло вопросов. Это риторическое письмо: я самовлюблен, но не до такой же степени, чтобы думать, будто у меня станет воровать сам Пол Андерсон. Похожий случай произошел, когда на Всемирной конвенции научной фантастики в прошлом году, в Кливленде, меня представили известному немецкому фэну Тому Шлюку. (Тома привезли как почетного гостя-фаната – эта традиция обмена существует в фэндоме при поддержке Трансатлантического фонда фанатов.) Первым делом после рукопожатия он вручил мне немецкую книжку в мягкой обложке. Я плохо понял, к чему этот подарок. Том открыл книгу – сборник рассказов лучшего немецкого фэна/профессионала Вальтера Эрнстинга (под псевдонимом). На форзаце говорилось: «Харлану Эллисону с благодарностью и комплиментами». Я все еще не понимал. Тогда Том открыл первый рассказ, Die Sonnenbombe[70]. Под названием говорилось: «Nach einer Idee von Harlan Ellison»[71]. Я озадачился. Так и не мог взять в толк. Свое имя-то я узнал – оно одинаково выглядит на всех языках, кроме русского, китайского, иврита и санскрита, – но читать я по-немецки не умею и, боюсь, просто стоял и хлопал глазами, как болван. Том объяснил, что фантастическое допущение моего рассказа 1957 года – «Бегство к звездам» (Run for the Stars) – вдохновило Эрнстинга на Die Sonnenbombe. Литературное опыление через полмира. Я был глубоко тронут, но еще больше порадовался ощущению, что все было не зря. Каждый писатель, кроме последнего халтурщика, надеется, что его слова будут жить еще долго после того, как его самого положат в землю, что его идеи еще отдадутся в разуме людей. Это, конечно, не главная цель писателя, но все-таки сокровенное желание – параллельное с желанием среднего человека завести детей, чтобы род не закончился на нем. И вот в моих руках зримое доказательство, что плод моей фантазии достиг чужого воображения и увлек его. Это, очевидно, и есть самая искренняя форма лести – и ни в коем случае не плагиат. Это литературное опыление. Примерам этих действий/противодействий среди писателей нет числа, а многие даже вошли в легенды. Для того и существуют писательские семинары, творческие мастерские, конференции и бесконечные переписки. Так чем хоть что-то из вышеперечисленного связано с Робертом Блохом, автором следующего рассказа? Да всем.

В 1943-м Роберт Блох выпустил рассказ «Ваш друг Джек Потрошитель». Не сосчитать, сколько раз его переиздавали, включали в антологии, переносили на радио и телевидение и прежде всего воровали. Я его прочитал в 1953-м и запомнил навсегда. Когда услышал его постановку в Mollé Mystery Theater, он стал моим любимым воспоминанием. Вся задумка в том, что Джек Потрошитель, убивая в конкретное время, умилостивляет темных богов и таким образом продлевает себе жизнь. Джек бессмертный – и Блох с холодной методичной логикой прошелся по следу убийств в стиле Потрошителя почти во всех крупных городах мира за период в пятьдесят-шестьдесят лет. Идея о Джеке, ни разу не пойманном и живущем вечно, из эпохи в эпоху, покорила мое воображение. Когда пришло время этой антологии, я позвонил Роберту Блоху и предложил: если Джек бессмертен, что мешает ему дожить до будущего? Меня завораживал этот анахронизм – образ, сотворенный из туманов и нечистот Уайтчепела, мрачная фигура в кожаном фартуке скользит в стерильном автоматизированном городе будущего. Боб согласился и сказал, что начнет немедленно. Когда я наконец прочитал рассказ, это был (простите за неуместность) чистый восторг, и я купил его без раздумий. Но теперь идея Джека в будущем меня никак не отпускала. Для меня это стало чуть ли не болезненной фиксацией. Наконец я спросил Боба, не будет ли он против, если я напишу для этой книги рассказ, который продолжит с места, где остановился он. Он разрешил. Как я и говорил, это чистейший акт литературного опыления. И опять же – самая искренняя форма лести. Блох буквально раскочегарил творческий процесс в другом писателе.

И дальнейший рассказ – итог этого опыления. Мистер Блох любезно и великодушно согласился написать предисловие к моему рассказу, чтобы отомстить за это предисловие – к его. Связанные вместе, два предисловия, два рассказа и два послесловия сливаются в единое целое и демонстрируют лучше миллиона слов литературной критики, что конкретно один писатель может почерпнуть у другого.

Этот конкретный редактор почерпнул у этого конкретного писателя по имени Роберт Блох далеко не одну идею рассказа. Впервые я увидел Блоха – всего, лихого, с тонкими чертами, очками, сигаретой в длинном мундштуке, как у Эриха фон Штрогейма, – на Фантастической конвенции Среднего Запада, в отеле «Битлис-он-зе-Лейк» в Беллефонтейне, штат Огайо, в 1951-м. Мне было почти восемнадцать. Я был наглый, наивный и жаждал узнать о фантастике все, что только можно. Блох в то время – и уже на протяжении многих лет – был живой легендой. Но этот признанный профессионал со множеством книг и рассказов за спиной всегда был готов пообщаться с самым занюханным фанатом, которому неймется выцепить рассказ или статью для какого-нибудь практически нечитаемого фанатского журнала. Бесплатно, конечно же. Он был вечным мастером тостов, сочетал в своем остроумии дурашливость и кинжальную проницательность. Он знал всех – и все знали его. И вот к этому-то столпу фантастики подошел сопляк Эллисон.

Не помню, что тогда произошло, – туман времени и жестокость маразма достали меня уже в тридцать три, – но наверняка что-то запоминающееся, потому что кто-то нас сфотографировал и у меня до сих пор осталась копия снимка: я – довольный, как удав, Блох смотрит на меня сверху вниз с интересным выражением, в котором читается благожелательность, терпение, веселое недоумение и отчетливый ужас. С тех пор я имею честь зваться другом Роберта Блоха.

Еще одна история – и позволю Блоху самому говорить за себя о карьере, детстве и природе насилия. Когда в 1962-м я прибыл в Голливуд, буквально без доллара в кармане (у меня было десять центов, жена, сын, и мы так разорились на пути через страну, что последние три сотни миль[72] на помятом «форде» 1951 года питались только пачкой с пекановыми пралине), Роберт Блох – в то время сам не то чтобы обеспеченный – одолжил мне достаточно на жилье и еду. Он дожидался долга три года и ни разу не просил у меня большую сумму. Он – из настоящих самаритян, как подтвердит любой, кто к нему хотя бы приближался. Вот очередная великая дихотомия нашего времени: человек столь добрый, веселый, сострадательный и мирный, как Блох, с тревожной регулярностью пишет самые кровавые и извращенные истории. В качестве утешения остается только вспомнить жалобу Старджона о том, что его после того, как он написал всего один – и единственный – рассказ о гомосексуализме, так все обвинили в том, что он гей. Блох – сущность диаметрально противоположная ужасам, что он переносит на бумагу. (Здесь хочется предложить читателю вспомнить эти рассуждения, когда он дойдет до рассказа после блоховского.)

А теперь, источая ностальгию и дружелюбие, появляется сам Блох: «В детстве я перескочил несколько классов средней школы и оказался в обществе подростков старше и крупнее, которые познакомили меня с дикими джунглями детской площадки с ее тайной иерархией и нескончаемыми издевательствами сильных над слабыми. К счастью для себя, я так и не стал ни жертвой, ни гиперкомпенсирующимся задирой; каким-то чудом я обнаружил, что взамен могу увлекать товарищей разными сложными играми, требующими воображения. Мы рыли на заднем дворе окопы и играли в войнушку; открытая передняя веранда превращалась в палубу пиратского корабля – и захваченные пленные шли за борт по доске (часть раскладного стола в столовой), чтобы окунуться в океан лужайки. Но я смутно осознавал, что мои выдуманные представления и цирки удерживали интерес друзей хуже, чем игры, задуманные как суррогат насилия. И впоследствии, когда их неизбежно привлекло дозволенное насилие бокса, борьбы, футбола и других способов выплеснуть накопившийся гнев на человека, одобренных взрослыми, лично я удалился к чтению, рисованию, актерской игре и удовольствиям театра и кинематографа.

В восемь лет меня до смерти напугала немая версия „Призрака оперы“, но чему-то во мне хватило объективности, чтобы меня заинтриговала эта демонстрация силы вымысла. Я начал много читать о воображаемом насилии. Когда в пятнадцать я завел переписку с писателем фэнтези Говардом Лавкрафтом, он посоветовал мне самому попробовать себя в литературе. Будучи в старшей школе комиком, я открыл для себя, что могу вызывать у людей смех; теперь я начал понимать, что могу вызывать у них и другие чувства.

В семнадцать я продал свой первый рассказ в журнал Weird Tales и так нашел свое призвание. С тех пор я появился в журналах больше чем с четырьмя сотнями рассказов, статей и повестей. Вел журнальные колонки, видел переиздания своих рассказов где-то в сотне антологий здесь и за границей; у меня вышло двадцать пять книг – романов и сборников. К тому же я писал для политиков и долгое время работал над почти всеми видами рекламы. Сам адаптировал для радио тридцать девять своих историй, а в последние годы по большей части сосредоточился на телевидении и кино.

Вначале мое творчество почти целиком ограничивалось той областью фантазии, где элемент насилия – открытый и очевидный плод воображения. Массовое насилие Второй мировой войны подтолкнуло меня исследовать насилие в его истоке – на уровне отдельного человека. Все еще не желая – или не умея – справиться с текущей действительностью, я углубился в историю и воссоздал сам прототип внешне бессмысленного насилия – славного дурной славой массового убийцу, который подписывался „Ваш друг Джек Потрошитель“. Этот рассказ ждали бесчисленные переиздания и антологии, а также частые постановки на радио, а в конце концов появился он и на телевидении; в последний раз на момент написания этого предисловия он возник в виде драматических чтений в Израиле. Почему-то мысль о выживании Джека Потрошителя в дне сегодняшнем затронула чувствительную струнку в душе публики.

Сам я относился к этой инкарнации насилия среди нас очень чутко и протрубил спешное отступление от дальнейших размышлений на тему. Война продолжалась, насилие реального мира подобралось пугающе близко, и на время я сосредоточился на юморе и фантастике. Только в 1945-м, когда вышел мой первый сборник – „Открывающий путь“ (The Opener of the Way), я дополнил его содержание своей новой пробой – „Рейс на Марс“, где в псевдонаучном формате описана психотическая фуга современного приверженца насилия.

Год спустя я написал свой первый роман – „Шарф“ (The Scarf), повествование от первого лица массового убийцы. С тех пор, все так же пользуясь фэнтези и фантастикой ради сатиры и социальной критики, я посвятил немало рассказов и почти все романы – „Паутина“ (Spiderweb), „Падающая звезда“ (Shooting Star), „Похититель“ (The Kidnapper), „Воля убивать“ (The Will to Kill), „Психо“, „Лодырь“ (Dead Beat), „Поджигатель“ (Firebug), „Кушетка“, „Террор“ (Terror) – непосредственному исследованию насилия в нашем обществе.»

«Психо» вдохновлен несколько сдержанной газетной статьей о массовом убийце[73] в городишке неподалеку от того, где я тогда проживал; я не знал никаких подробностей преступлений, но задумался, что за человек может их совершить, сохраняя личину обычного гражданина в сдерживающе-традиционном и полном сплетней окружении. Я создал персонажа-шизофреника, как мне казалось, из чистого воздуха, только чтобы через несколько лет узнать, что логика, которую я для него вывел, пугающе близка к искаженной реальности преступника.

Оказывались пугающе реальными и другие мои персонажи тоже. Например, когда я писал «Шарф», редакторы требовали удалить небольшой отрывок, где протагонист предается садистской фантазии. Он представляет, как здорово было бы подняться с мощной винтовкой на высокое здание и отстреливать сверху случайных людей. Нереалистично, сказали редакторы. Сегодня я смеюсь последним – хоть смех тот безрадостный.

«Шарф», кстати говоря, как раз переиздали в мягкой обложке. Двадцать лет спустя я, естественно, снова прошелся по книге, чтобы обновить сленг и реалии. Но протагониста менять не понадобилось – здесь всю работу за меня проделало время. Двадцать лет назад я писал злодея – сегодня он видится антигероем.

Ибо насилие вошло в силы; то насилие, что я изучал и порой прогнозировал и предугадывал, сегодня стало распространенной и принятой реалией. И это меня устрашает гораздо больше всего, что я могу выдумать.

Снова Эллисон. В попытке объединить целое и твердо веря, что текст Блоха немного потеряет от излишних откровений, эта часть книги задумана для непрерывного чтения. Призываю вас переходить от Блоха сразу к его послесловию, затем к его предисловию для Эллисона и к его послесловию. Возраст прежде красоты.

Или, возможно, Красота прежде Чудовища.