ШЕП:

– Это далеко? – спросила она. – Мне еще надо домой на школьный телекаст; я только улизнула купить вита-сос. Мне всего семь, а я уже учу кибернетику, – похвасталась она.

Я с усилием прочистил горло.

– Нет, тут всего шаг, успеешь меньше чем за минуту. Моя дочка просила тебя забрать. Она тебя описала, чтобы я тебя узнал.

Она рассматривала меня с сомнением.

– Ты какой-то слишком молодой, чтобы иметь дочку. И я ее не знаю.

– Сюда. – Я твердо держал ее за худенькое плечо.

– По лестнице? Что-то мне не нравится…

Я быстро оглянулся: поблизости – никого. Я толкнул ее в темную дверь и задвинул щеколду за нами.

– Чтобы тебя разбомбили, ты сквоттер! – воскликнула она в ужасе. – Откуда у тебя может быть…

– Заткнись! – Я зажал ей рот и толкнул на ворох тряпья, который служил мне постелью. Бессильное сопротивление только больше возбуждало. Я сорвал шорты с ее дрожащих ног.

О боже! Сейчас-скорей-скорей! Кровь щекотала.

Она вырвала голову и закричала, когда я уже погрузился в вялое блаженство. Разозлившись, я схватил ее за тонкую шейку и колотил головой о цементный пол, пока из раскроенного черепа не потекла кровь и мозги.

Я провалился в сон там же, даже не двигаясь с места. Я так и не слышал стук в дверь.

КАРЛО:

– Вон он! – Рикки показал вниз.

Я проследил за его пальцем. Под движущимся тротуаром виднелся теплый неподвижный силуэт.

– Здесь можно спуститься?

– Он же спустился – а он при этом под кайфом от какой-нибудь «дурной пыли», иначе бы его там не было.

Вокруг – никого; почти двенадцать ночи, все либо дома, либо все еще в каком-нибудь клубаре. Мы часами рыскали по улицам в поисках, чем бы разнообразить ночь.

У нас получилось, перехват за перехватом. Вообще-то эти штуки под напряжением, но мы уже наловчились избегать контакта.

Рикки достал свою атом-вспышку. Это оказался старпер – судя по виду, уже второй век стукнул – и совершенно отключенный от мира. В его-то возрасте должен бы соображать. Он заслужил, что мы с ним сделали.

А мы чего только не делали. Тут-то он сразу проснулся и заверещал, но я это исправил – ногой-то в рожу, как тут не замолчать. Вы бы его видели, когда мы его раздели, – противные седые волосы на груди, ребра так и просвечивают, но брюхо свешивается и сморщенное там, где мы начали резать. Просто отвратительно; мы его хорошенько пометили. Он наверняка нас видел, поэтому я выдавил ему глаза. И припечатал ботинком по горлу, чтобы затих, а потом мы еще обшарили карманы – после покупки «дурости» у него мало что осталось, но мы прихватили его кредитные коды на случай, если разберемся, как их ввести и при этом не попасться, – бросили его и полезли обратно.

Еще и до середины не добрались, как услышали над головой хренов кополет.

МИРИАМНИ:

– Совсем крыша поехала, – рявкнул он мне. – Ты какого хрена возомнила? Что, раз я женился на тебе по каким-то древним обычаям, ты можешь мной командовать?

Я и слова не могла вымолвить от слез.

– Ты можешь хотя бы немножко подумать обо мне? – выдавила я. – Я же все-таки отказалась от других мужчин ради тебя.

– Я не твоя собственность. Тебя послушать – ты будто из каких-то Темных веков. Когда я хочу тебя, а ты – меня, то оке. Но в остальное время мы оба свободны. И вообще-то это другие мужчины отказались от тебя, нет?

Это и стало последней каплей. Я сунула руку за видеостену, где прятала старомодный лазер, который мне в детстве подарил дедушка – еще действующий, и он учил им пользоваться, – и ответила сполна. Пшш-пшш, прям в лживую пасть.

Не могла остановиться, пока не разрядила лазер. И тогда, видимо, умфнулась. Следующее, что я помню, – что первым дверь открыл своим принт-ключом мой сын Джон, и мы оба еще лежали на полу, но живая – только я. Ох, будь проклят Джон с его дипломом по гуманизму и чувством гражданского долга!

* * *

РИЧИ БИ:

Совершенно несвоевовремя! Всего лишь какой-то жалкий внезем, а я всего лишь развлекался. На дворе все-таки 2083-й, новые правила объявили уже два года назад, внеземы должны бы знать свое место и не лезть куда не следует. На игропарке висела табличка: «Только для людей», но вот, пожалуйста, этот стоит у будки, где я ждал на свидание Марту. С рекордером в лапе, так что, видимо, турист, но им надо соображать, что к чему, прежде чем билеты покупать. Если меня спросите, нечего их вообще на Землю пускать.

И вместо того чтоб сбежать, ему хватило наглости заговорить со мной.

– Можете подсказать… – начал он своим дурацким хрипящим голоском с отвратительным акцентом.

Я пришел раньше времени, вот и решил узнать, что будет дальше.

– Дя-ао-о, могу подсказать, – передразнил я его. – Что я могу подсказать, так это что у тебя, на мой вкус, многовато пальцев на передних лапах.

Он остолбенел с таким дурацким видом, что я еле удержался от смеха. Огляделся – а будки там уединенные и никого рядом не было, я видел до самой гелипарковки, и Марта еще не показалась. Я достал из-под своего балахона приколюху, которую всегда ношу с собой для самозащиты.

– И я ненавижу хватательные хвосты, – прибавил я. – Ненавижу, но коллекционирую. Давай сюда свой.

Я наклонился, схватил и стал пилить у основания.

Вот тогда он завопил и пытался сбежать, но я держал крепко. Сначала я хотел его только припугнуть, но теперь он меня разозлил. А от фиолетовой крови стало противно, и я разозлился еще больше. Я следил, чтобы он меня не ударил, но он просто взял и шлепнулся без сознания. Хотя, черт, с этими внеземами и не разберешь – может, это была она.

Я отчекрыжил хвост, стряхнул кровь и уже думал врезать ему – этому – за ухом и спрятать в кустах, как тут кого-то услышал. Я думал, это Марта, она никогда не против дать пинка, и я позвал:

– Эй, сахарная моя, смотри, какой у меня для тебя сувенир!

Но это оказалась не Марта. Это оказался скользкий шпик из планетарных федералов.

БРЭТМОР:

Снова проголодался. Я сильный, энергичный человек; мне нужна настоящая еда. Эти дураки правда думают, что я буду вечно жить на нейросинтетиках и предпереваренках? Если я хочу есть, я ем.

И в этот раз мне повезло. На мое объявление слетаются всегда, но не всегда те, кто мне нужен; тогда приходится их отпускать и ждать дальше. Правильный возраст – сочные и нежненькие, но и не слишком молодые. Будут слишком молодыми – и уже нет мясца на костях.

Я методичен; я веду записи. Это была номер 78. За четыре года с тех пор, как меня озарило вывесить объявление в общественном коммунитейпе: «Ищу: партнер для танцев, мужчина или женщина, возраст: 16–23». Потому что если они правда танцоры, то чем старше, тем жестче мышцы.

При двадцатичасовой неделе каждый второй компьютермен и служебный стажер привержен какому-нибудь культу Досуга, и я догадался, что многие хотят быть профессиональными танцорами. Я же не говорил, что я выступаю на тридимене, сенсалайве или в клубарах, но где еще мне быть?

– Сколько вам лет? Где учились? Как долго? Что умеете? Я включу музыку, а вы покажете.

Долго показывать им не приходится – достаточно, чтобы я смерил их взглядом. У меня даже настоящий офис, причем не иначе как на 270-м этаже Высотки. Очень респектабельно. Мое имя – или то имя, которым я пользуюсь, – на двери. «Шоу-бизнес».

Подходящим я говорю:

– Оке. Теперь едем в мой тренировочный зал, посмотрим, как у нас получится вместе.

Мы вместе коптим – но на самом деле ко мне в логово. Иногда они начинают нервничать, но я их успокаиваю. Если не получается, сажусь в ближайшем порту и просто говорю: «На выход, брат или сестра, кто ты там есть. Я не могу работать с тем, кто мне не доверяет».

Уже дважды ко мне в офис заваливались копы по жалобе какого-то дурня, но я с этим разобрался. Я бы не писал в объявлении про танцы, если бы не имел репутации. Вы наверняка меня знали – я целых двадцать лет был профи.

О тех, кто пропадает, никто не волнуется. Обычно они никого не предупреждают, куда идут. Если бы предупреждали и ко мне возникли бы вопросы, я бы просто ответил, что они не приходили, и попробуй тут докажи.

И вот мой номер 78. Девушка, девятнадцать, милая и пухленькая, но еще не мускулистая.

Если получается добраться домой, дальше уже просто.

– Переодевайся, сестра, и идем в зал. Раздевалка – там.

В раздевалку, когда я нажимаю кнопку, подается газ. Надо подождать минут шесть. А потом – в мою специально оборудованную кухню. Одежду – в мусоросжигатель. Металл и стекло – в измельчитель и растворитель. Контактные линзы, украшения, деньги – избавляюсь от всего: я не вор. А потом, хорошенько смазав и приправив, – в духовку.

Подержать там где-то полчасика, как мне нравится. После ужина, пока я буду прибираться, измельчитель позаботится о костях и зубах. (А однажды, верите – нет, и о камнях из почек.) Я вызываю пару напитков для аппетита, достаю вилку с ножом – настоящий антиквариат, стоили целое состояние: со времен, когда люди еще ели настоящее мясо.

Насыщенное, с дымком, коричневое снаружи, так и сочится. Желудок рокочет от удовольствия. Я с удовольствием впиваюсь.

А-ах! Что еще за… что с ней не так? Наверняка из какой-нибудь безумных подростковых банд, обожающих отравы! Меня насквозь прострелила ужасная боль. Я сложился пополам. Не помню, чтобы кричал, но позже мне говорили, что меня услышали с шоссе, и наконец кто-то вломился и обнаружил меня.

Меня доставили в больницу, пришлось заменять полжелудка.

И конечно, обнаружили и ее.

– Чрезвычайно интересно, – произнес приглашенный криминолог из Африканского союза. Вместе с директором тюрьмы, в кабинете директора, он смотрел на широком экране, как технари вынимают мозговые зонды и в окружении робоохраны уводят четырех мужчин и женщину – или последняя тоже женщина? не разберешь, – в кабинки для отдыха, пошатывающихся и оцепенелых. – Хотите сказать, это происходит каждый день?

– Каждый день их срока. У большинства из них пожизненное заключение.

– И так со всеми заключенными? Или только с уголовниками?

Директор рассмеялся.

– Даже не со всеми уголовниками, – ответил он. – Только с теми, кто совершил так называемое убийство, изнасилование или членовредительство первого класса. Не рекомендуется давать профессиональному грабителю ежедневно переживать его последнее ограбление: он только запомнит свои ошибки и лучше подготовится к следующему, когда выйдет!

– И это служит сдерживающим фактором?

– Не служило бы, мы бы не пользовались. У нас в Межамериканском союзе, как вы знаете, существует запрет на «жестокие и необычные наказания». Но в этом ничего необычного уже нет, и Верховный и Апелляционный суды Земных регионов постановили, что это не жестокость. Это терапия.

– Я имею в виду, останавливает ли это потенциальных преступников на свободе.

– Могу только сказать, что в каждой средней школе Союза есть курс по элементарной пенологии, с десятками просмотров данной процедуры. Мы широко известны. У меня часто брали интервью. И из двух тысяч заключенных этого заведения – а оно среднего размера – данной процедуре подвергаются только эти пятеро. С тех пор как мы начали, уровень убийств в Союзе упал с самого высокого до самого низкого на Земле.

– Ах да, это мне, конечно же, известно. Поэтому меня и направили на ознакомление, чтобы определить, стоит ли перенять эту процедуру и нам. Насколько я понимаю, я лишь один из вереницы гостей.

– Все верно, – ответил директор. – Сейчас об этом подумывает Восточно-Азиатский Союз, да и несколько других Союзов надеются это узаконить.

– Но если взглянуть на фактор сдерживания с другой стороны: как это влияет на них самих? К чему это приводит? Мне известно, что в данный момент они не могут совершать преступления, но каков психологический эффект?

– Принцип описал Лахим Мэлли, наш известный пенолог…

– Разумеется. Один из величайших.

– Вот и мы так считаем. Эту идею ему подарила очень простая и банальная народная история. В прежние времена, когда магазины находились в частной собственности и люди работали в них за зарплату, существовал такой обычай: там, где продавались кондитерские изделия и прочие деликатесы, которые особенно нравятся детям, – а также, если не ошибаюсь, в пивоварнях и винодельнях, – новым работникам разрешалось пить и есть сколько хочется. Оказалось, уже скоро им надоедало, а потом даже набивало оскомину именно то, что они так жаждали, – и, понятно, в перспективе это экономило немало денег.

И Мэлли осенило: если гнусный преступник будет постоянно переживать эпизод, который привел к тюремному заключению, – если, так сказать, каждый день его закармливать, – то этот непрерывный повтор окажет схожий эффект. А поскольку мы научились безболезненно активировать с помощью электродов любую область мозга, эксперимент был осуществим. И впервые его осуществили в нашей тюрьме.

– И это действительно работает?

– Сначала самые отъявленные – как, например, массовый каннибал, которого вы видели, или педофил, – даже наслаждаются своими преступлениями. Люди с более высокой моралью боятся с самого начала. Но даже самые худшие – у этих двоих срок только начался – постепенно испытывают скуку, потом насыщение, а в конце концов, со временем, полностью отчуждаются от прежних порывов. А кое-кто ужасно раскаивается: у меня и прожженные преступники падали на колени и умоляли разрешить им все забыть. Но я, разумеется, не могу.

– А после окончания срока? Ведь, полагаю, у вас, как и в нашем Союзе, пожизненное на самом деле длится не больше пятнадцати лет.

– У нас – около двенадцати, при нашей-то средней продолжительности жизни. Но кое-кого – например, тот последний случай – нельзя выпускать на свободу никогда. Они смиряются в конце концов. Ведь, не считая ежедневной процедуры, здесь не так уж плохо. Им комфортно, есть все возможности для досуга и образования, когда допустимо – мы организовываем супружеские визиты, и многие даже ведут успешную карьеру, будто они на свободе.

– А как же те, кого освобождают? Кто-нибудь возвращался к преступной деятельности? У вас есть рецидивисты?

Директор смутился.

– Нет, никто из прошедших систему Мэлли не возвращался, – ответил он нехотя. – Но на самом деле я обязан сообщить, что в системе есть один небольшой недостаток.

До сих пор мы в принципе не могли никого выпустить по окончании срока. Всех до одного приходится ссылать в психическую лечебницу.

Африканский криминолог молчал. Потом обвел глазами кабинет. И впервые обратил внимание на бронированные стены, ударопрочное стекло, электронное оружие, наведенное на дверь и готовое вести огонь по нажатии на кнопку на столе директора.

Директор проследил за взглядом и смутился.

– Боюсь, я просто трушу, – начал оправдываться он. – Конечно, все подопытные содержатся под строжайшим наблюдением, а робоохранникам приказано вести огонь на поражение. Но я все вспоминаю своего предшественника, когда он с Лахимом Мэлли…

– Я, естественно, слышал, – прервал африканец, – что Мэлли внезапно скончался по время посещения этой тюрьмы. Насколько я понимаю, что-то с сердцем.

– Мой предшественник чуточку расслабился, – ответил директор с угрюмой улыбкой. – Он настолько доверял системе Мэлли, что даже не приставил к техникам робоохрану, не обыскивал субъектов на предмет заточек перед ежедневным повтором. Да и субъектов было больше – в тот день минимум четырнадцать человек. Поэтому, когда они, уже с подключенными электродами, пробились через техников и ворвались в кабинет…

О да, у Мэлли и правда было что-то с сердцем. Как и у моего предшественника. В обоих случаях – заточки.