Мы провели возле купола три дня. Трех дней хватило с лихвой, чтобы составить карту-схему. Нефти мы не нашли. Впрочем, на куполах нефть обычно находят бурением. Но о бурении нам предстояло спорить в Москве.
Всего три дня! Помню, эта кажущаяся легкость обескуражила меня. Стоило три года вынашивать теорию, три месяца плавать по ненужной Лосьве ради трех дней полезной работы. Какой-нибудь счастливчик, случайно проезжающий по Кельме, шутя открыл бы наш купол.
Напряжение спало, мы оба почувствовали усталость. У Маринова разболелась поврежденная нога, у меня рука. Натянутая до отказа пружина раскручивалась вхолостую. Все сложное позади, как-нибудь доплывем, доплетемся до дому.
В таком кисловатом настроении утром шестнадцатого сентября мы переправились через порог и одновременно перешли с первой ступени кряжа на равнину. Известняки погрузились под землю, вместе с ними исчезли живописные крутые утесы. Берега стали низкими, болотистыми. Но мы не искали обнажений. Сейчас надо было думать об одном: как обогнать зиму, прибыть в Усть-Лосьву раньше деда-мороза.
А зима приближалась. С берез слетели последние листья, в тихих заводях возле берега нарастал прозрачный ледок. Пожелтели лопухи, которыми так любят лакомиться лоси.
— Ты замечаешь, Гриша, что исчезли все утки? Как бы мы не остались без обеда.
— Но ведь утки были у порога. Я вам показывал. Отчего вы не стреляли тогда?
— Были. Две штуки. А у нас только шесть патронов.
— Только шесть?
Маринов пояснил: на Топо́зере, стараясь вознаградить старика, он нерасчетливо расстрелял почти все патроны. Есть еще штук двадцать сомнительных — давших осечку, подмоченных и высушенных, патронов с мелкой дробью. А полноценных — шесть. Три завтрака, три ужина. И неделя пути до Усть-Лосьвы.
— Завтра с утра займемся рыбной ловлей, — сказал я бодрым голосом.
Но Маринов беспокоился не только о питании:
— Это скверная примета, Гриша. Обычно утки улетают, когда уже лежит снег. Завтра-послезавтра ударят морозы.
Я стал внимательно присматриваться, но час уходил за часом, а уток мы всё не видели. Река стала пустынной. Холод вымел ее, словно метлой. В пасмурно-серую воду уныло гляделись оголенные березки и желтые, уже тронутые морозцем лопухи. Высохшие кусты торчали над рекой, как ветвистые рога.
— Глядите, Леонид Павлович, какой странный куст!
— Ложись! — ответил Маринов свистящим шепотом. Еще не понимая, в чем дело, я припал к носу лодки. Сзади послышалось негромкое щелканье: Маринов переломил ствол, меняя патрон. И тут мнимый куст приподнялся над лопухами и я увидел изящную голову изюбря с широко расставленными настороженными ушами. Рога оленя я и принял за сухие ветви. Зверь потянул ноздрями воздух, он готов был взвиться ежесекундно. Поздно было заряжать второй ствол. Маринов выстрелил, олень прыгнул (это произошло одновременно) и тяжело грохнулся в воду.
Какая удача! В олене не меньше пятидесяти килограммов. Теперь мы обеспечены до самой Усть-Лосьвы. Маринов объявил дневку. Мы радостно суетились: собирали дрова, раскладывали костер, разгружали лодку, все снова и снова вспоминая подробности охоты.
— А я думал, это куст, Леонид Павлович! Торчат из воды сухие ветки. Как будто река поднялась и затопила ивняк. Как же вы распознали сразу?
— Я уже ученый, Гриша. Однажды на Вилюе был у меня такой же случай. Я тоже заахал: «Куст, куст!» А куст вскинулся и убежал. Потом меня проводник три месяца стыдил.
— Глядите, пуля-то прямо в лоб! Здорово вы его… с первого выстрела!
— Выхода не было. Должен был попасть. Второй ствол-то я не зарядил.
У Маринова с утра болела нога. Разделкой туши пришлось заняться мне, по его указаниям, конечно.
В первый раз в жизни пришлось мне свежевать оленя. Я подвесил его за задние ноги к двум елкам таким же образом, как вешают мясные туши в магазинах. Затем нужно было сделать надрез от ляжек к животу и снять шкуру с кожей вместе. Оказалось, что это совсем нетрудно. Чуть подрезаешь, берешься за край, нажимаешь локтем — и кожа отстает.
— Что мы будем делать с мясом?
Маринов предлагал мясо снять с костей, нарезать ломтями и прокоптить, а голову и кости бросить. Я возражал. На голове рога. Рога можно подарить Ирине, из головы сделать чучело. Кроме того, в голове есть еще язык. В детских книжках про индейцев я читал, что олений язык — самое лакомое блюдо. Кости тоже незачем бросать. Из них можно сварить суп.
Пока обухом топора я дробил кости, Маринов нанизывал на шест ломти мяса. Костер разгорался. Я не пожалел дров — пламя поднималось выше человеческого роста. Возле огня невозможно было сидеть. Дрова мы подбрасывали издали, отворачиваясь и закрывая лицо руками. Еще один костер, поменьше, я разложил в сторонке, чтобы жарить шашлык на углях.
— Леонид Павлович, я вспомнил, что из телячьих ножек готовят студень. Студень вы умеете делать?
— К сожалению, нет, Гриша.
— Жалко! Налицо четыре ножки и множество холода.
— Ничего, Гриша! Студень будем есть в Москве.
— А как там мой мозговой суп?
— Кипит уже. Сейчас попробую. По вкусу похоже на горячий клей. Ты солил, Гриша?
— Нет еще.
— Ну, так неси соль скорей!
— А где она?
И тут я вспомнил, где была соль. Соль находилась в пятнадцати километрах от нас, над погасшим костром у порога, где я повесил ее сушиться. Обычно, оставляя лагерь, Маринов сам осматривал всю площадку у костра. Но на этот раз из-за больной ноги он сразу сел в лодку. Лагерь сворачивал я, я гасил костер и пошарил в траве, проверяя, нет ли забытых вещей. Но соль висела у меня над головой, а наверх посмотреть я не догадался.
Потеря соли сразу сбила нам настроение. Подумать: целую неделю мы три раза в день будем жевать пресное, невкусное, как трава, мясо. Кое-как, вываливая кусочки языка в солоноватой золе, мы съели его. Но бульон был в самом деле похож на клейстер. Я пил его только из принципа, как лекарство от голода, а Маринов помазал ложкой по губам и отодвинул котелок:
— Не лезет, Гриша. Ты не обижайся. Аппетита нет.
Глядя на его расстроенное лицо, я почувствовал себя преступником. Ну, что стоило бы мне посмотреть вверх! Этакий разиня!
— Давайте я съезжу за солью в лодке. Не так далеко — пятнадцать километров. Обратно — вниз по течению.
— Не надо, Гриша, не будем терять день. Обойдемся без соли. Привыкнем. Просто мне не хочется есть сейчас.
— Не хочется есть?.. — Я не поверил своим ушам. За все лето в нашей партии никто не произносил таких странных слов. — Вы не больны, Леонид Павлович?
Маринов рассеянно ворошил угольки в костре:
— Не обращай внимания, Гриша. Просто у меня плохое настроение сегодня. Я не люблю заканчивать, сдавать работу. Чувствуешь себя лишним, моряком в отставке.
— Фу, какие мрачные мысли! — сказал я. — И все из-за несоленого супа?
Маринов встал:
— В самом деле вредные мысли. Пойду лучше спать.
И он ушел, предоставив мне гасить костер, перевешивать мясо повыше, затаптывать угли. Никогда не позволял он себе свалить всю работу на другого. Нет, что-то неладно с ним.
Я подошел к спальному мешку, спросил еще раз:
— Леонид Павлович, вы не больны?
Маринов зашевелился в мешке, пробормотал:
— Не могу, противно. На клей похоже…
Подумать только, наш Маринов так расстроился из-за соли!
И тогда я решился…
Позже Маринов рассказал, что всю ночь его мучили кошмары. Болела нога. Как это обычно бывает, ночью боль чувствовалась острее. Казалось, все чувствительные клетки собрались в один комок под щиколоткой. Здесь бился пульс, с каждым толчком нагнетая боль.
Маринову чудилось, что весь он превратился в одну-единственную больную ногу. Нога все росла и росла, а боль усиливалась. Гигантская ступня торчала среди елового мелколесья, и он с некоторым любопытством взирал на нее снизу. Пришел убитый олень, обнюхал громадную ногу и боднул ее под щиколотку — туда, где рождалась боль.
Мелкие, бестолковые сны сменяли друг друга, сталкивались, переплетались, повторялись. В промежутках Маринов думал о том, что надо разбудить Гришу, чтобы он достал из аптечки аспирин. Но я не отзывался, и Маринов засыпал снова.
Под утро он угрелся, вспотел и почувствовал себя лучше. Ночные кошмары разбежались. Маринов крепко заснул… И проснулся, когда солнце стояло уже высоко.
— Что же ты не растолкал меня, Гриша?
Никто не ответил ему. Маринов, хромая, побрел к реке. Лодка стояла на месте. На брезенте белела записка: «Ушел за солью».
Пятнадцать километров туда и пятнадцать обратно! Я вернулся около полудня. Издали еще, подходя к нашей стоянке, я увидел Маринова. Он стоял возле лодки и грозил мне кулаком.
— Ты думаешь, я буду благодарить? — встретил он меня. — Мальчишество какое! Ушел самовольно, сейчас спать захочешь, день потеряем! Подумаешь, начальник один раз не поужинал! Нежности какие!
Но у меня был готов ответ:
— Благодарить придется. Знаете, что я принес?
— Знаю — соль.
Тогда я, торжествуя, полез в карман и протянул ему не мешочек с солью, нет, а камень — обломок известняка с прилипшим к нему кусочком черного смолистого вещества.
Маринов недоверчиво взял его в руки, потер, царапнул ногтем, понюхал.
— Спасибо, Гриша! — сказал он с чувством. — Это действительно асфальт. Где ты нашел его?
Природным асфальтом называют твердый черный или темно-бурый минерал, похожий на застывшую смолу. Иногда он встречается в трещинах горных пород, иногда пропитывает известняки и песчаники, иногда образует огромные асфальтовые озера. А в Мертвом море, например, подводные горячие источники выносят асфальт в воду. Охлаждаясь, он застывает и всплывает на поверхность. Получается своеобразное плавучее месторождение.
Асфальтом покрывают мостовые, тротуары и дворы, асфальт применяют для изоляции труб, для приготовления кровельного толя и т. д. Одним словом, асфальт полезен сам по себе, и находка его приятна для геолога. А для нас была приятна вдвойне, потому что асфальт по своему происхождению связан с нефтью.
Нефть, как известно, летуча, на воздухе она высыхает. Остаются тяжелые маслянистые вещества.
Пропитывая окружающие породы и постепенно окисляясь, они образуют твердый черный минерал, похожий на застывшую смолу, — асфальт.
Когда мы находим купол, мы говорим: вот удобный резервуар. Здесь нефть могла бы — могла бы! — задержаться. Купол — это возможность, асфальт — непреложное свидетельство, это подлинный след нефти. Она была здесь! Может быть, ушла, испарилась, но была наверняка. Потому-то нас обоих так и обрадовал черный камешек, похожий на сапожный вар.
— Я нашел его на обратном пути, — сказал я. — Когда я шел туда, было еще темно. Пониже порога есть овраг, куда мы не заглядывали. Там, в устье оврага, в прибрежной гальке, и лежал этот образец. Прошу вас отметить, Леонид Павлович, я не стал заходить в овраг, пересилил себя и отправился сюда, не задерживаясь. Теперь за мою выдержку я прошу награду. Разрешите отлучиться на три дня, чтобы как следует осмотреть овраг. Я думаю, там найдутся выходы асфальта.
Ответа я ждал очень долго.
— Я думаю об утках, Гриша, — сказал Маринов наконец. — Мы не видим их второй день. Почему улетели утки?
— Мало ли почему. Улетели, и все. Мяса у нас хватит.
— Если утки улетают, надо ждать холодов.
— Но ведь сегодня только семнадцатое сентября, Леонид Павлович! Еще будут теплые дни. А Кельма становится в октябре, числа десятого.
— Да, в среднем десятого октября. Но в 1911 году Кельма стала девятнадцатого сентября.
— Но зачем же рассчитывать на самое худшее?
— Лужи промерзли до самого дна, — продолжал Маринов. — Трава хрустит под ногами. Я думаю, сегодня утром было градусов семь мороза.
Он встал и задумчиво начал отвязывать висевшую над костром веревку с нанизанными на нее ломтями мяса. Освобожденная ветка выпрямилась, сосна как бы взмахнула лапой. Какой-то напуганный зверек стремглав помчался вверх по стволу.
— Видали? — спросил Маринов.
— Белка, кажется. Но у нас туго с дробью.
— Не в том дело. Вы заметили шкурку? Шкурка серая, зимняя.
— Но ведь погода рождается в Арктике, а не здесь. Белка не может знать, что творится в Ледовитом океане. Сейчас холодно — она посерела. А через неделю начнется оттепель…
— Не будем закрывать глаза, Гриша, — твердо сказал Маринов. — Зима уже наступила. Утки улетели, белка сменила шубку, трава хрустит. У нас нет зимней одежды, почти нет патронов и никакой еды, кроме оленины. Вдобавок у меня разболелась нога. И, если река замерзнет, я не смогу идти пешком. Всякий умный человек на нашем месте сел бы в лодку и греб бы что есть силы. Но кто знает, сумею ли я приехать сюда через год, через два, через три… Вообще задержаться на три дня легче, чем организовать новую экспедицию. А мы не будем умными, Гриша! Грузи лодку, бери шесты, поплывем назад к куполу.
Час спустя, когда мы уже плыли вверх по реке, Маринов окликнул меня:
— Но давай условимся, Гриша: мы ищем выходы асфальта два дня. А там — найдем или не найдем — садимся в лодку, и домой.