Опять те же сырые казематы, опять короткие для его роста железные кровати, опять соевая или картофельная похлёбка с куском ржаного хлеба – только что нет кандалов на руках и ногах. А кандалы на душе – это для интеллигенции: она любит носить вериги вины перед народом, и в то же время частенько предаёт его, любимого, ради своих интересов.

Матюшенский сидел, а по Благовещенску шли аресты. Госполитохрана готовила своё первое дело: разгром белогвардейского подполья. Арестовали 54 человека, и вскоре за дело принялся военно-полевой суд. Заседал он прямо в тюрьме, не было ни прокурора, ни защиты – их заменяла революционная справедливость. Матюшенский потребовал слова.

– А пулю в затылок не желаешь, гнида белогвардейская? – спросил один из двух заседателей. – Это мы обеспечим.

Однако председатель суда неожиданно слово предоставил. Александр Иванович долго говорил о революционной справедливости, которая должна обеспечивать защиту невиновных и суровое наказание виноватых. Закончил он словами:

– Если я виноват, то не в связях с белогвардейцами, а в попытке отсидеться в своей норке, когда идёт всемирная ломка, когда каждый честный человек должен выбрать, на чьей он стороне. За это готов понести наказание. Но прошу: не пятнайте свою совесть кровью невиновных. Революционная справедливость требует их оправдания.

После недолгого совещания суд вынес вердикт: Матюшенского как идейного вдохновителя подполья и ещё восемь бывших офицеров подвергнуть высшей мере наказания – смертной казни, остальных оправдать и освободить в зале суда; приговор привести в исполнение после утверждения Высшей кассационной коллегией.

Матюшенский вздохнул с облегчением и тихой яростью: поживём ещё! Высшая коллегия находится в Чите, отправлять туда судебное дело не станут, пока не обезопасят дорогу – на это уйдёт неизвестно сколько времени, а там – когда ещё руки дойдут до периферийных бумаг, да когда они вернутся… Здесь всё может перемениться, недаром слухи ходят, что белые готовятся захватить Благовещенск. И тогда – лишь бы вырваться из тюрьмы – семью в лодку или сани и на тот берег! К китайцам, японцам, американцам – не имеет значения, только подальше от красных, от этих упившихся народной кровью клопов. В яростном мысленном изобличении большевиков он начисто забыл про белый террор, про то, сколько раз сам стоял на краю пропасти, и спасала его от падения в неё, пожалуй, лишь огромная популярность его «коллективных романов», в первую очередь «Амурских волков».

Что-то выделило Александра Ивановича из общей массы осуждённых и на этот раз. Через несколько месяцев пришло из Читы решение коллегии: Матюшенского отправить в Читу, офицеров расстрелять.

Александру Ивановичу не дали даже возможности проститься с семьёй, отправили в сопровождении двух политохранников. Вагонов первого класса, разделённых на купе, в поезде не было. В клетушке проводника с трудом помещались два человека. Матюшенский спал сидя, потому что вагонная полка была для него коротка. Один сопровождающий дремал рядом, второй занимал полку в общем вагоне, и Бог знает, где ютился сам проводник.

Дорога до Читы заняла целую неделю, так что все основательно вымотались. Политохранники сдали осуждённого начальнику окружной тюрьмы, документы передали в коллегию и с чистой совестью отправились по злачным местам – освобождаться от груза ответственности.

Неделю Александр Иванович просидел в весьма разношёрстной компании. В камере на шестнадцать двухъярусных коек сидели воры и спекулянты, фальшивомонетчики и грабители, контрабандисты и «контра». С появлением новенького на него уставились полтора десятка любопытствующих физиономий. Матюшенский впервые сидел ещё при Александре Третьем, а потом и со счёту сбился, так что порядки тюремные знал назубок.

– Здравствуйте, – сказал он. – Кто староста?

– Я староста, – отозвался с нижней койки в глубине камеры седовласый мужчина интеллигентного вида. Он поднялся и сел на табуретку у стола, стоявшего на небольшом свободном «пятачке» посреди камеры. – Зовите меня Граф. А вас, сударь, как величать, кто вы и в чём вас обвиняют?

– Александр Иванович Матюшенский, журналист, – представился новичок. – Псевдоним «Седой». Обвиняют в организации белогвардейского подполья.

По камере прокатился говорок, Матюшенский не разобрал – то ли сочувствия, то ли одобрения.

– Да ты, браток, на высшую меру тянешь, – покачал головой мужичок с внешностью мелкого торговца.

Уже вытянул, подумал Александр Иванович и обратился к Графу:

– Куда мне определиться?

– Давайте сюда, – Граф показал на второй этаж над собой. – Вижу: коротковата коечка для вас, но – увы! – придётся приспосабливаться. Позвольте представиться: Михаил Петрович Шереметев, «медвежатник»[40].

Вот почему Граф, понял Матюшенский. Аристократ! И по фамилии, и по профессии.

Он прошёл к указанному месту, закинул на койку свои пожитки, уместившиеся в небольшом саквояже, и тоже присел к столу, уронил голову на руки. Устал! Как же он устал! Скорей бы уже всё заканчивалось!

Почувствовал внимательный взгляд и поднял голову – Граф с интересом рассматривал его. Был уже вечер, в зарешеченное единственное окно вливались зимние сумерки, и в их голубовато-сером свете удлинённое лицо «медвежатника», украшенное эспаньолкой, показалось ему физиономией Мефистофеля. Не хватает только, чтобы он начал меня соблазнять вечной молодостью, подумал Александр Иванович. А молодость, даже недолгая, не помешала бы. Или, лучше, просто жизнь. Ну, на худой конец, поесть любимых пирожков с картошкой тоже неплохо. За них можно и душу продать. Ах, как жаль, что Мефистофель – красивая выдумка!

Он долго думал о Фаусте, о том, смог бы он, Матюшенский, продать душу, и пришёл к горестному выводу: смог бы! Да уже продал! Не за молодость, за популярность продал. За тех же «Амурских волков». Что, не понимал, кто проплатил их постановку в театре? Отлично понимал. Насмешник Чудаков не воспользовался своей известностью, предпочёл уйти, чтобы не продаваться новой власти, а серьёзный Матюшенский из-за одной статейки вынужден был кланяться и красным, и белым. И вот докланялся! Высоко хотел взлететь и упал – ниже некуда!

Через день в камеру вошёл надзиратель, толстый усатый, с кошёлкой в руках.

– Матюшенский! – выкрикнул он и вручил Александру Ивановичу кошёлку, в которой оказались те самые пирожки с картошкой и бутылка молока.

– Откуда?! – удивился тот.

– Жена твоя передала. – Надзиратель ухмыльнулся, глаза замаслились. – Оченно уважительная женщина! Пирожки сама пекла, они ишшо тёплые, я попробовал. Вкуснятина-а-а!

Матюшенский испытал восторг, чего давненько не испытывал.

Жена приехала! И конечно же с Ирочкой! Ах, Нина, Нина, верная подруга! Наверняка побежит за него хлопотать. Толку, разумеется, не будет, но до чего приятно! Где же она устроилась, если даже пирогов напекла? Ах, да, у неё тут какая-то родня!

К Матюшенскому подтянулся Граф с физиономией Мефистофеля:

– Чем это, сударь, вас потчуют?

Александр Иванович выложил горку пирожков на стол:

– Угощайтесь.

Себе взял парочку и молоко, остальное расхватали соседи по камере. Потребовали у надзирателя кипятку, заварили густой чай «чифир». Граф попросил у Матюшенского молока – заправить «чифир». Пил и смаковал:

– Прямо файф о-клок[41], джентльмены. Файф о-клок!

«Джентльмены» не знали, что такое Five o'clock tea, но дружно кивали, подтверждая. Александр Иванович удивлялся, откуда у «медвежатника» манеры английского денди, но ему стало весело от этого представления, и он заснул с лёгким сердцем.

Ему приснилось, что Графа освобождают. Тот, прощаясь, пожал всем руку, а Матюшенскому вдобавок сказал вполголоса:

– Я – настоящий граф, потомок Николая Петровича Шереметева, того, кто женился на крепостной актрисе Параше Жемчуговой. Не верьте обличью, сударь, смотрите глубже.

Он исчез, а Матюшенский вроде бы проснулся и продолжал думать. И думал он как-то по-особому, всемирно – о связи времён, человеческих судеб, исторических событий, о том, какие силы, борясь между собой и в то же время сосуществуя, те же инь и ян, создают грандиозное существо, именуемое «человечество». Может быть, единственное в своём роде существо, которое нужно беречь, не щадя своей жизни, потому что ничья, даже самая великая жизнь есть всего лишь мельчайшая клетка человечества, её смерть может быть болезненна, но не критична, человечество продолжит жить, а вот его смерть несёт в себе гибель тех самых созидательных сил, инь и ян.

Ещё думал о том, что такое человеческое рукопожатие. Граф пожал мне руку и вместе с тем передал свои чувства, а чувство – это энергия, сила самого Графа и его предков, его родных и друзей; во мне тоже таится подобная сила, и я часть её передал Графу, то есть мы как бы обменялись силой, тем самым создав связь между нами. Все прежние и будущие рукопожатия людей рождают такие связи, и в результате формируется прочнейшая энергетическая сеть, вернее, она уже сформировалась на протяжении веков и тысячелетий, начиная с первых человеческих племён. Эта сеть и создала из отдельных особей тот самый грандиозный организм. И любая человеческая особь нужна и, по сути, не случайна именно потому, что всё взаимосвязано.

Матюшенскому показалось, что он на пороге великого открытия, и его пронизало жаром, который правда тут же сменился волной холода от простой и обидной в своей простоте мысли: а Чудаков ни разу не пожал мне руку – это что, в сети прореха? И это грубое слово «прореха» больно царапнуло душу.

Утром он хотел поделиться с Графом своим открытием, но того в камере не оказалось.

– Его ночью увели, – пояснил мужичок с внешностью мелкого торговца. – Выяснилось, что он помогал Пережогину ограбить банк, а за это… – Мужичок чиркнул большим пальцем по горлу.

Матюшенского пронизала холодная судорога: вот и оборвалась одна цепочка связей, за ней оборвётся и другая, его собственная…

Однако следующий день преподнёс потрясающий сюрприз: Высшая кассационная коллегия отменила приговор Благовещенского военно-полевого суда «за недоказанностью». Решение огласил председатель ВКК:

– Именем Дальневосточной республики коллегия объявляет Матюшенскому Александру Ивановичу выговор за недостаточную общественную активность и освобождает его от уголовного преследования немедленно. – Удар молотка словно поставил точку на всей прошлой жизни. Даже не точку, а восклицательный знак! – Вопросы есть?

Александр Иванович не был готов к такому исходу дела, но раз уж всё так получилось, решился:

– Есть. Прошу разрешения выехать с семьёй за границу для лечения.

Председатель посоветовался с членами коллегии и объявил:

– В выезде вам отказано. Лечиться можно в ДВР, в крайнем случае по медицинским показаниям получите разрешение на выезд в РСФСР.

Выйдя из зала заседаний коллегии, Матюшенский попал в объятия жены и дочки Иришки. Узнав об отказе в выезде, Нина Васильевна твёрдо сказала:

– Ты должен уйти нелегально, иначе тебя здесь рано или поздно убьют.

– А если убьют на границе? – возразил он.

– Тут полно контрабандистов, должны быть надёжные пути. Я осторожно разведаю на рынке. Тебе там появляться опасно.

– Нужны немалые деньги.

– У нас есть иены, обменяю при необходимости на дэвээровские рубли. Но, думаю, обмен не понадобится: контрабандистам иены нужней. В крайнем случае, пригодятся мои украшения.

– Ну какие у тебя украшения! Цепочка да колечко!

– Они золотые, а золото всегда в цене.

На читинском рынке слухов и сведений было куда больше, чем на благовещенском, и Нина Васильевна вскоре узнала, что есть протоптанные тропы на китайскую сторону: не так далеко за Аргунью находится район Трёхречье, где привечают беглецов из России. Правда недавно там было тревожно: специальный отряд красных прошёлся по району в поисках Семёнова; атамана не нашли и в отместку сожгли несколько посёлков. Но сейчас всё вроде бы успокоилось, хотя переход стал стоить гораздо дороже. Тем не менее вышли и на нужного человека.

При расставании Иришка плакала, сам Александр Иванович еле сдерживался, а Нина Васильевна была и нежной, и суровой одновременно.

– Не переживай за нас, дорогой, – говорила она, обнимая. – Устраивайся, налаживай каналы связи, ты же революционер, с этими делами знаком. Раз уж так нам повезло, грех не воспользоваться. Пиши, как ты умеешь, и главное – будь честен в каждом слове.

Он хотел ей сказать, что не повезло, а помогли какие-то высшие силы, – не случайно же он лишь подумал о Мефистофеле, о пирожках, как их принесли, а там и решение коллегии, как с неба упало, – однако ничего говорить не стал. Нина в высшие силы не верила, так ведь и он до последнего времени не верил, а вот поди ж ты, случилось. Хотел поделиться мыслями о связях, но передумал: стоит ли говорить о высших материях, когда надо просто радоваться жизни?

Проводник, молчаливый китаец, перевёз его на одноконных санках через Аргунь по мартовскому льду, и вскоре они оказались на казачьей заимке.

Хозяин, чернобородый мужик с лицом гурана, встретил их дружелюбно:

– Вовремя ты, Сяосун, пожаловал. Чай давно тебя дожидается. И новостей накопилось!

Так Матюшенский узнал имя китайца, которое, впрочем, не столь уж его интересовало, и понял, что тот занимается контрабандой чая. Которого, кстати, на российской стороне очень не хватало.

Когда Александр Иванович решил рассчитаться за переход, Сяосун отклонил протянутые деньги и сказал на чистом русском языке:

– Плату не возьму, если вы окажете мне небольшую услугу.

– Какую? – насторожился Матюшенский.

– Как я понимаю, отсюда вы направитесь в Харбин…

– Да, собираюсь.

– Отправьте, пожалуйста, из Харбина два письма, которые я вам передам.

– Но это же мелочь, которая ничего не стоит.

– Как сказать! А деньги вам ещё пригодятся, – и, передавая письма, пожал на прощание руку.

Сяосун, разумеется, был прав: деньги новоявленному эмигранту очень даже пригодились. Уже на следующий день, когда сын хозяина, румяный весёлый паренёк, повёз его к Угунору, ближайшей станции КВЖД. По дороге, покачиваясь на снежных ухабах, думал о рукопожатии с абсолютно чужим ему человеком: вот и с ним образовалась связь, которая укладывается в сеть, а сколько их создаётся между поколениями, казалось бы, далёких друг от друга людей, и получается, что все мы связаны и в чём-то зависимы друг от друга.

Александр Иванович добрался до Харбина, работал там в эмигрантских газетах, а через пять лет смог выписать Нину Васильевну и Ирину. В Россию не вернулся.