После переговоров с японцами атаман Семёнов задержал своего переводчика:

– По-хорошему, я должен вас расстрелять. Тебя – за то, что ты узнал лишнее, что никто не должен был знать, а другана твоего – за то, что он от тебя узнал или узнает то же самое.

– Я никому ничего не говорил, господин атаман, – спокойно сказал Сяосун. – И не скажу.

Атаман прошёлся по комнате, в которой полчаса назад шли переговоры. Она была в здании железнодорожного вокзала, тесная, на большое количество людей не рассчитанная, но у одной стены кто-то поставил зеркало в фигурной раме чёрного дерева, и отражение комнаты в зеркале делало её шире и как-то значительней. На длинном столе, по сторонам которого стояли ряды стульев, в беспорядке теснились бутылки с винами, полупустые фужеры и тарелки с закусками. Семёнов нашёл пустой фужер, налил в него водки из зелёного штофа и залпом выпил. Салфеткой со стола промокнул усы и бросил её на тарелку с сандвичами.

– Знаю, что не говорил. Не успел. Иначе вы были бы уже расстреляны. Ты думаешь, у меня нет переводчика? Да я с японцами с восемнадцатого – вась-вась, они помогли мне вышибить красных из Читы и не дали Колчаку со мной расправиться, когда я отказался выполнять его приказы. Как бы я с ними общался без толмача? Монгольский знаю, бурятский тоже, даже по-немецки на мировой шпрехал, а вот с японским Бог миловал. – Семёнов широко перекрестился, звякнув орденами. На переговоры он явился в мундире генерал-лейтенанта при всех орденах, а их у него было шесть – от Станислава до Святой Анны и Георгия 4-й степени и золотое оружие в придачу – все за боевые заслуги на Мировой войне. – Теперь Верховного правителя России нет, чехи, суки, его предали красным, а те не церемонятся. Вообще-то, на гражданской войне иначе нельзя: процеремонишься, а тебе – нож в спину! Ты, наверно, слышал байки про мои зверства, но, поверь, если хочешь защитить Россию, с врагами по-другому нельзя. Оставит Бог своей милостью, они меня тоже не помилуют. – Атаман вздохнул. – А чего это я с тобой разоткровенничался? А?..

Сяосун пожал плечами:

– Неважно, какой у тебя голос, – важно, как дороги твои слова. Не имеет значения, как ты говоришь, – твои поступки говорят сами за себя.

– Что-о?! Что ты сказал?!

Сяосуну показалось, что у атамана разом взъерошились волосы на голове, усы, и даже Георгий в петлице встал дыбом. Не нравится напоминание о поступках, подумал он и спокойно пояснил:

– Это не я сказал. Это сказал Великий Учитель Кун-цзы две с половиной тысячи лет назад.

– Две с половиной?! Что ты мне голову морочишь?! – Атаман прошёлся, встал перед зеркалом, потрогал ордена. Сказал уже благодушно: – А он был не дурак, ваш Великий Учитель. Однако ты не ответил на мой вопрос: почему я с тобой откровенен?

Сяосун хотел сказать: потому, что тебе ничего не стоит пристрелить меня на месте, – никто ж за это не спросит, – но решил не искушать судьбу:

– Потому что ваши слова, даже самые откровенные, никто не вынесет за пределы этой комнаты.

Атаман, наклонив лобастую голову, с минуту хмуро разглядывал хитроумного китайца, потом ухмыльнулся и подкрутил свои молодцеватые усы:

– Смелость уважаю. Будешь моим личным переводчиком.

– Нам с Павлом нужно в Читу.

– Вот и отправимся в Читу. Все вместе. Но сперва – в Трёхречье. И – не перечить! Колчак перед арестом передал мне права Верховного главнокомандующего над всей восточной окраиной России. Так что я теперь самодержец! Хочу – казню, хочу – милую.

Да, подумал Сяопин, мало ты зверствовал, убивал без суда и следствия, не имея верховной власти, а что теперь успеешь натворить, получив эту власть? Но вот успеешь ли, поскольку японцы отказались помогать – ни солдатами, ни оружием? Они вообще начинают эвакуацию – навоевались с партизанами. Впрочем, что это я распереживался? Русские мне не братья, пусть сами расхлёбывают свою кровавую кашу. Саяпины – исключение, а Павла я терплю только из-за Еленки. Ради неё, той зеленоглазой и золотоволосой, я вытащу его наверх.

О своём отношении к русским и к России в целом Сяосун задумывался неоднократно. Поначалу, после благовещенской бойни, в сердце просто бушевала ненависть, он готов был уничтожать всё русское. Правда и тогда оставалась ниша неприкасаемости для Саяпиных: эту семью он любил – из-за дружбы с Иваном, из-за своей полудетской влюблённости в Еленку; видел и чувствовал искреннюю доброту деда Кузьмы, Фёдора и Арины; ну, и бабушка Таня была полна любви и ласки, похожа на богиню Гуаньинь, превратившую Ад в Рай. Не случайно императрица Цыси любила наряжаться этой богиней.

Именно ненависть, неистовое желание отомстить двигали им в отряде хунхузов, в монастыре Шаолинь, в банде дезертиров… Однако он не был настолько ослеплён злобным чувством, чтобы не всматриваться в русский народ – что это за люди, почему они дружелюбны ко всем и в то же время могут полыхать от ярости, когда кто-то или что-то угрожает их спокойному существованию. Его до глубины души поразила Марьяна Шлыкова. Он похитил её по заданию Кавасимы, хотел сделать своей наложницей, но не стал трогать, узнав, что она беременна, – женщина с ребёнком была для него святой. А она отдала свою жизнь за спасение совершенно чужих китайских детей – это долго не укладывалось у него в голове, но постепенно что-то меняло в его образе мыслей.

– Ну, чего примолк, полиглот? – саркастический смешок атамана вернул Сяосуна к действительности. – Раздумываешь, как от меня сбежать? Зря время теряешь.

– Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово, возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова, не упускай возможности.

– Точно в десятку. Небось, опять слова Учителя?

– Да. Для меня это – главное суждение Кун-цзы.

– И много ты их знаешь?

– У моего отца была древняя книга «Суждения и разговоры». Я её всю прочитал и многое запомнил.

Атаман был скор на решения:

– Будешь моим Учителем.

– Тайфу или шаофу?

– Это что за зверь?

– Учитель у императора.

– Вот-вот! Я – как бы император, а ты – как бы учитель, шаофу.

Сяосун улыбнулся уголками губ и поклонился. Спросил вроде бы равнодушным тоном:

– А зачем ехать в Трёхречье?

– Ты что-то о нём знаешь?

– Слышал. Это несколько деревень между тремя притоками Аргуни, там повадились селиться беглые из России. Говорят, хорошо живут, богато. Без начальников, чиновников…

– Я их охраняю. Школу построил, церковь. Отдыхаю там душой и телом.

Понятно, подумал Сяосун, сколько раз уже туда убегал из Даурии. Отдыхал! Наверняка база там у него.

– Отдых – это надолго. А нам с Павлом в Читу надо.

– Чита подождёт. Хотя… Пашку твоего могу отпустить…

– Нет, мы уж как-то вместе. Он без меня пропадёт.

Атаман хохотнул, снова налил водки, предложил Сяосуну, тот отрицательно качнул головой, атаман выпил, крякнул, промокнул усы.

– Ушлый ты парень! Ладно, определю твоего корефана в охрану. А там поглядим.

О побеге думали оба – и Сяосун, и Павел. Но думали по-разному. Черных просто горел желанием сбежать. Рвался домой, к жене и детям. До Читы дошли сведения о том, что Амурская железная дорога почти полностью контролируется партизанами и станции на ней, от Куенги до Волочаевки, признали советскую власть. Японцы объявили о нейтралитете, но Восточное Забайкалье было в руках семеновского правительства. Однако Черных надеялся пробраться хотя бы до станции Магдагачи, а там уже и дом на горизонте. Правда железная дорога вся разорвана на куски теми же партизанами, но они же свои, наверняка найдутся железнодорожники, кто может помнить комиссара по безопасности из Бочкарёвки.

Сяосун наоборот – бежать не рвался. Хотя ему до Китая было вот уж истинно рукой подать: от Читы до Маньчжурии и обратно поезда худо-бедно ходили, а от Маньчжурии до Пекина, где жила семья, с его-то хваткой добраться – на раз-два. Но Сяосун накапливал информацию. Так Павлу и сказал:

– Краснощёков снова объявился в Верхнеудинске, ему информация о Семёнове очень даже пригодится. Большевики буферное государство задумали, чтобы не схлёстываться с японцами. Но армию формируют. Народно-революционную. А Краснощёков у них главный.

– Ладно, он – главный, а мы-то с тобой кто для него?

– Пока никто, однако нас он может помнить. Тебя – за ту самую мотодрезину, а меня за охрану и ликвидацию Пережогина. Семёнов сейчас ему главный враг, и сведения о нём, которые мы соберём, очень будут нужны. Бои будут тяжёлые.

– Ну, получит он эти сведения, а нам скажет: «Идите с миром, пока вас не приняли за шпионов и к стенке не поставили». Ежели, конечно, скажет. Со шпионами разговор короткий, что у белых, что у красных.

Сяосун покачал головой:

– Краснощёков показался мне человеком слова.

Павел усмехнулся:

– Слова-то они все говорить умеют. Особенно, когда обещают равноправие и свободу.

– Хочешь сказать, что говорят одно, а делают другое?

– Может, и не делают, только получается другое. И людям это не нравится.

– Что ж ты тогда за красных?

– Я не за них, я – за спокойствие. За свободу, за хорошую жизнь – без крови и злобы.

– До хорошей жизни, как до неба, её заслужить надо. Драться за неё и кровь проливать. Свою и чужую.

– Ну, ты прям самый большевик!

– А ты думаешь, случайно образовались китайские партизанские отряды? Даже хунхузы цепляют красные ленты и называют себя «большевиками». Рабочих-забастовщиков защищают. Всем хорошей жизни хочется, и все за неё крови не жалеют. Лучше, конечно, чужой. И я не исключение.

Поговорили и продолжали наблюдать за жизнью семёновцев, благо на них никто из штабных не обращал внимания. Павел бездельничал в охране атамана, а Сяосун взялся обучать Григория Михайловича приёмам у-шу. Но это – для виду, а на самом деле связались с советскими подпольщиками в Чите и через них переправляли добытые сведения командованию красных.

Тем временем Народно-революционная армия громила корпуса Семёнова, постепенно приближаясь. В апреле-мае 1920-го красные провели две операции, и одна их колонна, перевалив Яблоновый хребет, дошла с севера до окраины Читы, но вмешались японцы, и красным пришлось отойти. Однако летом ситуация изменилась. 17 июля на станции Гонгота было подписано соглашение между ДВР и японскими оккупационными войсками, и 25 июля началась эвакуация японцев, продлившаяся до 15 октября. В восточной части Забайкалья был образован Амурский фронт, который держали партизаны, решившие влиться в Народно-революционную армию. В начале октября всем уже было ясно, что Семёнову Читу не удержать, помощи ждать неоткуда, и стало заметно нервное состояние атамана. Занятия у-шу он прекратил, а 15 октября вызвал Сяосуна и напрямую сказал:

– Японцы нас бросили. Я улетаю на аэроплане. Одно место свободно. Ты можешь пригодиться. Так что полетишь со мной.

Такого поворота Сяосун никак не ожидал. Конечно, соблазнительно одним махом оказаться за границей – пусть даже на базе в Трёхречье, а Семёнов, конечно, полетит туда, – сбежать и наконец-то повидаться с Фэнсянь и детьми, по которым, если честно сказать, он сильно соскучился. Однако, с одной стороны, можно тут же получить пулю, а с другой – это не совпадало с его замыслами подняться в России повыше, чтобы потом занять своё место в будущем народном Китае. В том, что Китай скоро будет народным, он нисколько не сомневался. Об этом ему много лет назад поведал настоятель Шаолиньского монастыря; он же открыл глаза юного послушника на его собственный будущий путь.

«Ты поднимешься высоко, если преодолеешь все трудности и не изменишь себе, – сказал настоятель. – Иначе – погибнешь. Смертельных случаев будет много, хотя выбор найдётся всегда». Вот и появился один из этих случаев. Погибнуть от руки атамана – легче лёгкого, отказаться и остаться живым – задача посложнее, однако попробовать стоило.

– Когда будешь искать своё счастье, не забирай его у других, – сказал Сяосун. – Так говорил Великий Учитель.

Атаман сдвинул кустистые брови:

– Ты хочешь остаться?

– Я дал слово женщине, а я всегда выполняю свои обещания. Вы же казак и знаете цену слову.

Атаман недовольно крякнул и широкими шагами заходил по комнате, что-то бормоча себе под нос. Сяосун поворачивал голову вслед за ним, стараясь не упустить малейшего изменения его настроения. Он отлично понимал, что сейчас происходит в душе этого сильного, умного и в то же время неизмеримо жестокого человека. От него недавно ушёл, вернее сбежал, самый, казалось, надёжный сподвижник, командующий конно-азиатской дивизией генерал-лейтенант барон фон Унгерн-Штернберг, такой же умный и такой же, если не более, жестокий человек. Он вздумал возродить Великую Монголию Чингисхана. Сяосун, конечно, не шёл ни в какое сравнение с генералом, но желание его, в понимании Семёнова, было сродни поступку барона. Лишь одна деталь могла сработать в его пользу – это обращение к чести казака, которой Семёнов по-своему дорожил.

Наконец Григорий Михайлович остановился и в упор взглянул на Сяосуна.

– Ладно, – сказал он. – Надо было тебя пристрелить ещё тогда, после переговоров, а теперь чего уж… – помолчал и добавил: – Но о моём отлёте – никому ни слова. Понял?!

– Разумеется, – кивнул Сяосун.

Атаман испытующе посмотрел на него, видимо, обдумывая, к чему относится его «разумеется»: то ли к вопросу «понял?», то ли к «никому ни слова». В его тёмно-карих, почти чёрных глазах вдруг появилось просительное выражение, словно зов помощи. Появилось и тут же исчезло, сменившись жёстким, угрожающим.

– Впрочем, – начал он, и рука потянулась к кобуре браунинга, висевшей на поясе. Однако закончить фразу ему не довелось: «вспарывающий кулак», то бишь чаочуй, Сяосуна выключил его сознание и отправил в угол кабинета. Сяосун осмотрел атамана – убивать не входило в его планы, – вынул из кобуры пистолет, выглянул в приёмную (там, к счастью, никого не было) и быстрым шагом, почти бегом покинул штаб. По пути заглянул к охранникам – трое за столом резались в карты, Павел пил чай. Сяосун мотнул головой, приглашая выйти. Черных отставил чай и вышел:

– Чего тебе?

– Уходим. Немедленно!

– Погодь, я шинелку возьму.

– Некогда!

– Без шинелки засекут. Сам-то вон одет.

Сяосун был в кожаной куртке, которую получил вместе с определением в переводчики.

– Хорошо. Мигом! Скажи своим, что сходишь в лавку за выпивкой.

– Лады! А куда пойдём?

– К подпольщикам – больше некуда. Несколько дней переждём. Красные уже на станции Домна, скоро будут здесь. Семёновцы эвакуируются в Даурию.

Красные вошли в Читу 22 октября, фактически не встретив сопротивления. Остатки семёновских войск, не успевшие эвакуироваться, ушли в тайгу. Читу немедленно объявили столицей Дальневосточной республики.

Сяосун и Черных пришли на приём к председателю Правительства ДВР Краснощёкову уже на следующий день. Охрана не хотела пускать, но помог случай: Краснощёков вышел из кабинета по каким-то делам и увидел их, пререкающихся с охраной. Подошёл, чтобы выяснить, и узнал Сяосуна.

– Пропустите, это ко мне.

Вернулся с ними в кабинет, там его ожидал высокий, подтянутый, с офицерской выправкой и красным бантом на груди, молодой латыш.

– Знакомьтесь, товарищи. Главнокомандующий Народно-революционной армией Генрих Христофорович Эйхе. А это, Генрих, мои давние сотрудники Ван Сяосун и Павел Черных.

Запомнил, удивился Павел. Но ещё больше его удивила благодарность главнокомандующего за секретные сведения, которые получали красные от подпольщиков Читы. Оказывается, и он, и Краснощёков знали, что в штабе Семёнова активно работают советские агенты.

– Жаль, Семёнов сумел улизнуть, – огорчённо заметил Эйхе.

– Он улетел на самолёте, – сказал Сяосун. – Может быть, в Даурию, куда стягиваются остатки армии Каппеля и семёновские корпуса. Но мы предполагаем, что в другое место. Это тоже не так далеко, но уже на той стороне.

– И куда же? – живо заинтересовался Краснощёков. – На карте можете показать?

– Конечно.

На стене кабинета висела большая карта Забайкалья, захватывающая большой кусок Маньчжурии.

– Сразу за Аргунью, между притоками Ганьхэ, Дэрбул и Хаул, уже давно образовался район Трёхречье, – показал Сяосун.

– Слышали о таком, – кивнул Эйхе.

– Приют беглецов из России, – добавил Краснощёков.

– Приют богатый, – продолжил Сяосун. – Там в основном забайкальские казаки, работящий народ, живут, не бедствуют. Так вот, Трёхречье – база Семёнова. И он мог полететь туда.

– Ты уверен? – засомневался Краснощёков.

– Мы там были. Атамана там уважают, можно сказать, любят. Он им хорошо помогает.

– Но это же – за границей, – сказал Эйхе. – Мы не можем направить армию. ДВР нельзя ссориться с Китаем.

– Армия не нужна, – неожиданно вмешался Павел, до этого молча сидевший в сторонке. – Зайти могут партизаны. Вроде как ошибка вышла. Только не шуметь. Просто выследить и выкрасть атамана.

– Да, всего и делов-то, – усмехнулся Краснощёков. – Никаких тебе международных скандалов.

– Павел правильно говорит, – сказал Сяосун. – Нужен небольшой специальный отряд из смелых, выносливых охотников и надёжные проводники. И следует спешить, потому что Семёнов вряд ли долго будет находиться в Трёхречье.

– Поймать Семёнова было бы неплохо, однако нам ещё надо разделаться с семёновцами и каппелевцами, зажатыми нами у Даурии и Мациевской, – Эйхе снова подошёл к карте. – А это не так-то просто. Их там три корпуса, не меньше двадцати тысяч, кавалерия, танки и даже самолёты.

– Да, они сейчас подобны крысе, загнанной в угол, – сказал Краснощёков. – Огрызаться будут отчаянно.

– Я вызвал Серышева. Обсудим план действий на Военном совете.

– Хорошо. А товарищей надо отпустить.

– А на каком самолёте улетел Семёнов? – неожиданно спросил Эйхе.

Сяосун оглянулся на Черныха – тот пожал плечами.

– Точно не знаю, – неуверенно ответил Сяосун. – Знаю, что немецкий. А какая разница? В чём дело?

– Дело в том, что у каждого самолёта есть ресурс. То есть сколько времени он может лететь на одной заправке. До Трёхречья, – Эйхе подошёл к карте и замерил примерное расстояние от Читы, – где-то около пятисот километров. Значит, лететь часа два с половиной, три. На базе бензин найдётся?

– Нет там бензина, – сказал Павел. – Керосин у казаков, конечно, имеется – для свету и другой какой надобности. А бензин им ни к чему.

– Думаю, что бензин и в Чите отыскать непросто, – сказал Краснощёков. – Значит, заправки хватит только-только. То есть Семёнов может на базе застрять надолго.

– Или уйти пешим ходом.

– И всё-таки надо попробовать. Поймать этого упыря, – Краснощёков рубанул воздух ладонью, – и судить перед всем народом. Генрих, прикажи своим сформировать отряд. Заседание – в три? Я подойду.

Эйхе щёлкнул каблуками и вышел. Председатель ДВР повернулся к агентам:

– Ну, а вы куда думаете определиться?

Агенты переглянулись. По кивку Павла слово взял Сяосун:

– Павел был в Бочкарёвке комиссаром безопасности, а я у вас в охране. Мы бы хотели продолжить служить по той же линии. У вас уже есть служба государственной безопасности?

– Служба имеется, Государственная политическая охрана, но управляется она из Иркутска. Придётся вам ехать туда. Я дам рекомендательное письмо. Не теряйте времени. И зайдите в финансовый отдел – вам понадобятся деньги. Я туда позвоню. А в канцелярии выпишут мандаты. Сами понимаете – всюду проверки.