Мама позволила Гюро самой уложить рюкзачок. Гюро была этому рада, потому что на дно она спрятала консервные банки, подаренные Тюлинькой и Андерсеном, чтобы сделать Эрле сюрприз. Она завернула их в толстый свитер, чтобы они не гремели и не выдали этим своё присутствие. Затем она уложила свою одежду, которую Эрле заранее достала из шкафа и оставила на кровати. На полу возле кровати стояли резиновые сапоги, но Гюро не стала их укладывать, а просто надела на ноги, чтобы не слишком набивать рюкзак, но он всё равно получился очень тяжёлый, скорее всего из-за консервных банок.

Гюро и Эрле пешком отправились на остановку. Эрле сказала, что незачем выбрасывать деньги на такси. Когда они наконец добрались до остановки, Гюро обрадовалась, что можно присесть на скамейку, рюкзак у неё был очень тяжёлый. В городе идти до станции оказалось совсем недалеко. Самое трудное было забираться в вагон, но Эрле подтолкнула её сзади, и она забралась.

Взяв у Гюро рюкзак, чтобы закинуть его на полку для багажа, Эрле спросила:

– Гюро, почему он такой тяжёлый? Неужели ты взяла с собой книгу, которую подарил Сократ?

– Да, и книгу тоже.

– Какой ещё ерунды ты туда напихала, что там такая тяжесть?

– Я не пихала ерунды, – слегка обиделась Гюро.

На поезде предстояло ехать несколько часов, так что Гюро была рада отдохнуть от рюкзака. Можно было спокойно сидеть и думать о разном, Эрле тоже думала. По их лицам никто не мог бы угадать, какие у них мысли.

Эрле сказала:

– Когда проголодаешься, скажи!

– Угу, – кивнула Гюро.

Она сняла резиновые сапоги, потому что в вагоне ногам стало в них жарко и тесно. Она попробовала посидеть, поджав под себя ноги, но тогда в них забегали мурашки, и пришлось их снова спустить и немного пошевелить, чтобы мурашки перестали. В два часа они прибыли в Кюлпен, и было очень интересно вновь увидеть знакомую станцию. Гюро и Эрле уже бывали тут прошлым летом, когда ходили встречать Тюлиньку. Гюро и Эрле приезжали в тот раз на машине с Бьёрном. Тюлинька же приехала на поезде, а со станции они шли уже все вместе. Дорога к хижине вела в гору, и Тюлинькин чемодан нёс Бьёрн. На этот раз Бьёрна не было рядом и не было Тюлиньки, только Гюро и мама. Мама сказала:

– Я захватила с собой что поесть, так что на сегодня мы обеспечены и не нужно заходить в магазин в Кюлпене. В магазин сходим завтра налегке.

– Угу, – пропыхтела Гюро.

Поскорей бы уж дойти до хижины, только бы дойти, чтобы можно было сбросить с плеч эту тяжесть!

– Я могу взять у тебя скрипку, – предложила Эрле. – Будем подниматься не спеша.

Они часто останавливались передохнуть, поэтому шли долго. Наконец подъём кончился, они дошли до хижины. Сбросив с себя рюкзак, Гюро вдруг почувствовала, что сама стала лёгонькой. Рюкзак словно придавливал её к земле, а сейчас она почувствовала, что вот-вот взлетит вверх, как мячик.

– Как же тут хорошо! – сказала мама. – Давай открывать дом.

Внутри было душновато и темно, но Эрле раздвинула занавески и раскрыла окна. Гюро посмотрела на озеро внизу. Оно было всё то же, что и прежде, и русалочьи розы цвели на нём, как тогда.

– Сейчас зажарим яичницу, – сказала Гюро. – Как тогда, в первый вечер в хижине. Помнишь, мама? Было так вкусно! Мы сидели перед окном, ужинали и смотрели на озеро.

– Помню, помню, – сказала Эрле. – Только давай делать всё по порядку. Сперва ты повесишь одежду в шкаф, который в одной спальне, а я свою – в шкаф, который стоит во второй. Для двоих это же пустячное дело.

Гюро начала разбирать рюкзак. Сюрпризные банки она засунула на дно шкафа и прикрыла их сверху непромокаемыми вещами, взятыми на случай дождя.

У Эрле плита сначала никак не хотела разжигаться, но потом огонь разгорелся. Сперва плита подымила, но потом всё стало как надо. На сковородке зашипел бекон, а Гюро накрыла на стол перед окном.

Они сели и принялись есть, глядя на озеро, и еда показалась Гюро почти такой же вкусной, как в прошлый раз, но всё же не совсем.

– Вон лодка, – сказала Гюро. – Потом пойдём покататься, хорошо? По-настоящему, ты должна стоять на берегу и удить рыбу, а мы с Бьёрном кататься на лодке, как в прошлый раз. Но можно и так. Ты ведь умеешь грести?

– Умею. Но, может быть, хватит уже вспоминать, кто что делал, когда Бьёрн был здесь? Разве мы сами не можем придумать, чем нам таким заняться?

– Можем, конечно, – сказала Гюро.

Она решила больше ничего такого не говорить и не вспоминать всё время о Бьёрне. Но это всё портило.

Они спустились к лодке. И Эрле села на весла, но она не умела грести так тихо, как Бьёрн, чтобы почти не всколыхнуть воду.

Гюро не сказала, что она думала про себя, а только опустила руку в воду. Вода так нежно щекотала ей кожу, протекая между пальцев.

– А теперь пошли в дом, – сказала Эрле. – Сегодня у нас был утомительный день.

Они легли, но Гюро не спалось, она прислушивалась к незнакомым звукам, которые неслись со всех сторон. Надо было внимательно за ними следить, ведь они с мамой остались тут совсем одни.

Эрле тоже не сразу заснула, потому что ей много о чём надо было подумать. Она думала-думала, потом встала и села писать письмо, но, написав, изорвала лист. Она снова легла и на этот раз заснула.

Когда они утром проснулись, за окном моросил дождь.

Эрле сказала:

– Не беда, что погода сегодня не такая солнечная, нам всё равно надо в Кюлпен за продуктами.

Она остановилась на дворе и окинула взглядом хижину. Бьёрн говорил, что хочет покрасить её, когда выберет время.

– Знаешь что, Гюро! – сказала Эрле. – Давай сделаем Бьёрну сюрприз – возьмём и покрасим его хижину! У нас есть немного денег, и если побережливее тратить их на еду и всякие мелочи, то нам хватит, чтобы купить краску. Я уже знаю, какую надо брать, потому что тут в кладовке стоит банка с остатками краски от прошлого раза, но с тех пор, как ею пользовались, прошёл, наверное, уже не один год.

До магазина они дошли за какие-нибудь полчаса, зато подниматься обратно пришлось гораздо дольше, потому что рюкзак Эрле был доверху набит банками с краской, а рюкзачок Гюро так же набит пакетами молока, овсянки, в нём лежали хлеб и масло, и морковка, и картошка, и маленькая коробочка с котлетами, и баночка тресковой икры.

– Один раз и в обед поедим овсяной каши, – сказала Эрле. – Тогда, может, сэкономим на походах в магазин. Краска-то оказалась дороже, чем я думала. Хорошо, что у Бьёрна уже были малярные кисти: хоть их не пришлось покупать.

Дождь перестал, и в лесу запахло чудесно. Хоть и с тяжёлой ношей, Гюро шагалось легко. Мама как будто повеселела против вчерашнего. Наверное, оттого, что придумала красить домик.

Придя домой, Эрле тотчас же принялась отскребать старую краску.

– Это самая тягомотная часть работы, – сказала она.

Гюро тоже немножко помогла, а, когда устала, пошла и спряталась за домом. Тут из земли торчали пеньки от срубленных деревьев, а мама не могла услышать, о чём она говорит. Гюро стала играть, как будто здесь Бьёрн и Лилле-Бьёрн, а также мама и папа, хотя он уже умер, но Гюро хотелось, чтобы он познакомился с обоими Бьёрнами. Гюро хорошо помнила папу, – помнила, как он выглядел, потому что дома ведь была его фотография, помнила его голос, но папа словно бы отодвинулся куда-то вдаль, а потом появился Бьёрн, он всегда говорит: «А ну-ка посмотрим, сколько в тебе прибавилось весу!» И Гюро каждый раз мысленно махала папе рукой перед тем, как Бьёрн её подкинет. А тут ей не надо понарошку махать, потому что тут они все вместе. Гюро рассказывала всё это очень тихо, но один раз, когда Эрле подошла совсем близко, чтобы отскрести краску на углу дома, она вдруг ясно услышала, как Гюро, разговаривая с пеньками, называет один «папа-Бьёрн».

– Ты играешь в медведей?[3] – спросила Эрле.

Гюро только невнятно хмыкнула.

К вечеру Эрле чуть не падала от усталости, но не стала ложиться вместе с Гюро. Она немножко почитала ей вслух, а затем сказала:

– Гюро, у меня к тебе серьёзный разговор.

– Да, – тотчас же откликнулась Гюро и даже вскочила с подушки.

– Видишь ли, Бьёрн хочет, чтобы они с Лилле-Бьёрном и мы с тобой стали жить вместе.

Гюро глядела на неё во все глаза, но только и сказала:

– Да?

– Но это значит, что я выйду за него замуж, – уточнила Эрле. – Вот я тебе и сказала всю правду.

– Да, – сказала Гюро.

– Понимаешь, я сама не думала, что когда-нибудь снова выйду замуж после твоего папы, – стала объяснять Эрле. – Но Бьёрн мне очень нравится. Мы так хорошо с ним вдвоём сработались. Твой папа был немного постарше меня, и он так хорошо играл на скрипке и рисовал. Мне казалось, что он вообще умеет всё на свете, и мне оставалось работать только для развлечения. А потом мы с тобой остались одни, и тут стало уже не до шуток. Тогда я поняла, что хочу работать дворником. Ну, ты сама всё это знаешь. Тут я лучше разобралась в себе самой. Ты меня понимаешь, или я говорю слишком сложно?

– Да, – сказала Гюро. Ей было понятно всё, что сказала мама.

– Бьёрн хочет, чтобы мы переехали в домик при новой школе, – сказала Эрле.

– Ну да, чтобы нам жить не на маленьком острове, а на большом.

– Да, – кивнула Эрле. – Это он сам тебе объяснил?

– Да.

– И ты согласна?

– Да. Тогда нас будет много.

– Да, – сказала Эрле. – И у тебя неожиданно появится старший брат. Бьёрн сказал, что у вас обоих будет у каждого своя комната. Ведь Лилле-Бьёрну нужно учить уроки, а тебе упражняться на скрипке. И знаешь, что ещё сказал Бьёрн? Что мы с тобой будем делать утреннюю пробежку точно так же, как раньше, потому что они с Лилле-Бьёрном любят проводить утро дома, а иногда они будут без нас, только вдвоём, уезжать в хижину, потому что так привык Лилле-Бьёрн, а иногда будем ездить сюда все вместе. Наверное, с непривычки нам покажется странно жить вчетвером, раз мы привыкли всегда быть вдвоём, но, если что-нибудь кому-то покажется не так, мы это вместе обсудим и найдём выход.

– Угу. Ты напишешь Бьёрну письмо?

– Я подумывала, – сказала Эрле. – Но теперь решила, что подожду с этим до воскресенья. В воскресенье вечером мы будем уже дома. Бьёрн же знает, что мы собирались побыть тут недельку и что нам нужно хорошенько всё обдумать.

– Ну мы же вон уже сколько обдумали! – сказала Гюро.

– Да. А теперь давай спи, завтра будет день, и мы успеем обо всём наговориться.

Утро началось, и день продолжался в самом хорошем настроении. Эрле отскребла всю старую краску и начала покрывать стены новой. Она проработала весь день напролёт, едва улучив между делом немного времени для того, чтобы вместе с Гюро приготовить обед. Сегодня они открыли баночку с тресковой икрой. Котлеты были съедены ещё вчера, но в запасе оставалось ещё много овсянки, морковки и картошки.

– В субботу будем есть овсянку, а в воскресенье наварим картошки и морковки, сделаем себе выходной и сходим на прогулку, – сказала Эрле.

Когда настала суббота, Гюро с утра пораньше то и дело начала приставать с вопросом, который сейчас час.

– Сейчас десять часов, – сказала Эрле. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

К двенадцати Эрле закончила красить дом. Они рано пообедали овсяной кашей, и Эрле растянулась на полу, чтобы отдохнуть. Гюро сидела на кухне и не сводила глаз с большого будильника. Она знала, где написана шестёрка, и знала, что маленькая стрелка должна дойти ровно до этой черты, а длинная стрелка должна смотреть прямо вверх и тогда случится то, чего она так ждала. Временами она выходила из дома поиграть, но быстро возвращалась в дом, чтобы следить за стрелками.

Отдохнув, Эрле выпила кофе и сказала:

– Ну что, Гюро? Пойдём погуляем до вечера? Может быть, увидим что-нибудь интересное?

– Нет, – сказала Гюро. – Мне надо поупражняться на скрипке.

– Какая же ты у меня добросовестная! Ну ладно. А я пока пойду поужу рыбу.

Эрле достала удочку и встала с ней на холмике у воды. Всё складывалось удачно.

Гюро взяла с собой скрипку, до шести часов оставалось уже совсем немного. Выйдя на дорожку, она начала там играть. Сыграв несколько гамм, а затем маленьких пьес, которые выучила, когда только начинала заниматься у Аллана, она наконец начала ту пьесу, которую играла во дворе лесного дома. Она так волновалась, что от напряжения смычок немного подпрыгивал у неё в руке, но хотя звук и не получился таким хорошим, как ей бы хотелось, правильную дорогу он всё же должен был указать.

Когда она закончила играть, то увидела обоих Бьёрнов, и Бьёрн-старший сказал:

– Как же я рад, Гюро!

Он поднял Гюро вместе со скрипкой на руки и понёс к хижине.

– Что такое? – удивился Бьёрн. – Никак дом покрасили? Это сделала Эрле?

– Угу, – ответила Гюро и закричала – Мама, мама! Посмотри, кто пришёл!

Эрле посмотрела наверх и вдруг застыла на месте, выронив удочку. Это было на неё совершенно непохоже. Затем она бегом бросилась им навстречу.

– Ой! – воскликнула она. – Да вы, оказывается, приехали! Как здорово!

Она поздоровалась с Бьёрном и Лилле-Бьёрном за руку, как с чужими. Но Бьёрн взял её руку и долго не отпускал. Потом он сказал:

– Мы приехали за вами. Завтра поедем вместе домой.

С этими словами он обнял Эрле.

– Пошли, Гюро, – сказал Лилле-Бьёрн. – Надо выловить удочку, пока не уплыла.

Бьёрн буркнул что-то насчёт того, как бы Гюро не упала в воду, но Лилле-Бьёрн сказал:

– Я за ней присмотрю.

Когда все собрались в хижине, Эрле сказала:

– Вот беда, нам же почти нечем вас угостить!

– Ой, а мы опоздали в магазин – забыли, что в субботу он раньше закрывается, и оба голодные как волки.

– У нас тут есть хлеб, морковка и овсяная каша, – сказала Эрле.

– Вот и хорошо, – сказал Бьёрн.

– У нас есть и ещё кое-что, – радостно объявила Гюро. – Это Тюлинька и Андерсен подарили нам для лета.

И она вынесла припрятанные консервные банки.

– Так вот почему твой рюкзак был такой тяжеленный, плутишка! – догадалась Эрле. – И вот почему ты весь день спрашивала, который час! Так ты поэтому и играть вышла на улицу? Ведь обыкновенно ты играешь в доме.

– И у Гюро есть право иметь иногда свои секреты, – сказал Бьёрн. – А теперь давайте готовить ужин!

Эрле обернулась к Лилле-Бьёрну.

– А как ты? – спросила она. – Не против, если мы с папой поженимся и будем жить все вместе вчетвером?

– Я – нет, – сказал Лилле-Бьён. – Мы с папой уже поговорили об этом. Что до меня, так я очень даже за. Когда вы поженитесь, вы иногда будете ругаться, и мы с Гюро, наверное, тоже не останемся в стороне. Но потом все помирятся.

– Ничего, мы это как-нибудь переживём, – сказал Бьёрн. – Вот посмотрите на озеро. Сейчас оно тихое, но такое оно не всегда. Как подует ветер, оно станет свинцово-серое и по нему заходят волны. Иногда случается гроза с громом и молнией, но гроза пройдёт, и всё уляжется. По-моему, так же и в человеческой жизни. Конечно же иногда между нами будут возникать разногласия, мы выскажем своё мнение – все четверо, а потом снова наступит тишь да гладь.

Они сели за стол ужинать, глядя в окно на озеро. Они вкусно поели, а затем пошли к озеру – на этот раз не Гюро с Лилле-Бьёрном, а все вместе. Гюро и Лилле-Бьёрн сели на носу лодки, Эрле на корме, а Бьёрн на веслах. Никто особенно не разговаривал, но Бьёрн так смотрел на Эрле, что казалось, говорил с ней без слов.

Поверхность озера даже не всколыхнулась. Он грёб так аккуратно, что вёсла тихо скользили в воде, и только русалочьи розы покачивались, словно кивая пловцам.