Тимоша сначала спокойно ждал Кирилла, который сказал: «Я скоро вернусь». Но кто ждёт, для того время тянется очень долго. Сам Тимоша в мыслях уже десять раз сбегал к Каллистратычу и вернулся. А Кирилла всё не было.

«Попробую выбраться сам», — решил Тимоша. Он собрал сухие листья в один угол, набросал на них веток, чтобы повыше было, и стал взбираться на эту маленькую горочку из листьев и веток. Но всё распадалось, рассыпалось у него под ногами, и Тимоша снова сползал на дно ямы.

Иногда ему казалось, что кто-то сверху смотрит на него. Вдруг это волк или медведь? Тимоша испуганно поднимал голову, но никого не было. Лишь один раз заглянул в яму какой-то маленький зверёк. Он пристально посмотрел на замершего Тимошу, фыркнул и исчез.

Тимоше виден только кусочек неба из ямы. Он смотрит вверх. Оттуда — свет. Но вот кусочек неба темнеет всё больше и больше. На нём появляется звёздочка. Тимоша неотрывно смотрит на неё. И оттого, что он видит эту единственную звёздочку, ему не так одиноко.

Наверху идёт своя, особенная жизнь, которую в дневное время, когда идёшь по лесу, не замечаешь. Слышатся шорохи, гулкие в ночной тишине.

Шлёп, шлёп, шлёп! — шлёпает кто-то по краю ямы. — Шлёп!

Бултых! — что-то падает прямо на Тимошу. Он отскакивает в другую сторону. У него сильно забилось сердце. Он даже зажмурился от страха. Кто это сюда свалился?

И снова шорохи, треск, свист, назойливый комариный писк. Ночной лес не спит. Всё там наверху столпилось над Тимошиной западнёй. Заглядывает, шепчется, вскрикивает. Тимоша зажмурился ещё крепче, чтоб ничего не видеть. Не видеть ТЕХ, кто глядит на него сверху. ИМ, наверное, нравится, что он ИХ боится.

Что-то холодное и скользкое прикоснулось к Тимоше. Он отшатнулся и застыл на одной ноге, как аист. Другую ногу, к которой что-то прикоснулось, он поджал.

Ш-ш-ш-ш-ш! — шуршит по краю ямы. «Уж не змея ли? Они, говорят, любят охотиться по ночам». Ш-шшш-шш-ш!..

Но шорох удаляется, замирая: ш-ш-ш шш… Может быть, это набежавший ветер шептал что-то сонным деревьям?

«Ко-a! Ко-а! Ко-a! — пронзительно разнеслось по лесу. — Ко-аааа!»

«Никто почему-то не идёт. Ни Кирилл, ни Каллистратыч, — с тоской подумал Тимоша. — Уже ночь, И звери бегают кругом».

Ему стало тоскливо оттого, что все его забыли. Никто не идёт на помощь. Никто не ищет. Была бы мама, она сразу бы его нашла. Даже в таком тёмном лесу. И дед бы сразу нашёл.

Тяжело топая, ломая всё на пути, промчался какой-то крупный зверь. За ним бежали. Преследователь ступал мягко, не задевая веток, будто проскальзывал сквозь них. Как видно, это был опасный хищник, если напугал крупного зверя. Происходила ночная охота.

И вдруг замолкли все звуки. Стало тихо. И перед Тимошей появились горбатые верблюды и маленькие ослики с тяжёлой поклажей на тележках. Они быстро исчезли, и Тимоша увидел себя на берегу океана. В темноте светился огонёк. Это плывёт маленькое судёнышко, на котором возвращаются Тимошины мама и папа. Всё ближе, ближе мигает огонёк, и вот уже свет скользнул по Тимошиному лицу.

Тимоша проснулся и увидел перед собой блестящие глаза.

Сверху скользнул яркий свет, и Тимоша услышал слова;

— Тут я его оставил. Он здесь должен быть.

— Где же он? — переспросил другой голос, и свет снова заскользил по всей яме.

Тимоша увидел на дне ямы жабу. Вот кто смотрел на него блестящими глазами.

— Тимоша! Ты здесь? — окликнули его сверху.

— Здесь! Здесь! — крикнул Тимоша, сразу узнав голоса Кирилла и его папы.

Для взрослого человека яма оказалась неглубокой, и папа без труда спустился вниз, освещая дно фонарём. Он поднял Тимошу, передавая его наверх, а там уже протянула ему руки тётя Лиза.

Она стряхивала с Тимоши налипшие прошлогодние листья и озабоченно расспрашивала:

— Ноги целы? Руки целы?

— Целы, — отвечал Тимоша, радуясь, что он снова стоит на земле.

Он начал торопливо рассказывать, что с ним случилось, как он оказался на дне ямы.

— Я шёл, и вдруг земля провалилась! — возбуждённо говорил он. — И небо сразу пропало. И солнце. — И, вспомнив, как ему было страшно, Тимоша поёжился.

— Мы так за тебя волновались! Особенно бабушка, — говорила тётя Лиза Тимоше. — Пошли скорей, скорей домой.

И, не отпуская от себя Тимошу, она пошла с ним впереди.

Папа освещал дорогу фонарём, выбирая тропинку поудобней. Сзади всех понуро плёлся Кирилл.

Вот, наконец, показался и дом на пригорке. Он был весь освещён. Бабушка включила свет во всех комнатах, чтобы дом был виден издалека и не сбились бы с дороги мама, папа и Тимоша с Кириллом.

Сама бабушка стояла на крыльце, пристально вглядываясь, не мелькнёт ли среди деревьев огонёк.

— Огонёк! Это папин фонарь! — обрадованно вскрикнула Анюта, которая тоже не ложилась спать, хотя глаза у неё были сонные.

— Наконец-то! — облегчённо сказала бабушка. — Идут.

Она обняла Тимошу, поцеловала его и с беспокойством, как и мама, расспрашивала:

— Жив? Руки, ноги целы?

— Жив, — улыбнулся Тимоша.

— Ах ты, бедняга! Устал, намаялся за день, — пожалела его бабушка. — Ну, пошли теперь чай пить. Мы вас тут ждём.

И бабушка пошла в дом, а за ней все остальные. Одного только Гриши не было. Он уснул в бабушкиной комнате, прислонившись к спинке дивана.

Кирилла не опрашивали ни о чём. Он сам заговорил, когда уже все расходились спать.

— Я хотел сразу пойти к Тимоше, а Каллистратыч попросил; «Отведи, выкупай Звёздочку». Потом ребят встретил. А когда вспомнил про Тимошу, темно стало. Я побежал к нему и вернулся: страшно было около могилы пройти.

— Выходит, виноват во всём Каллистратыч, — сказал папа, — Я считал, что он хороший человек. А он послал тебя на речку, вместо того чтоб Тимошу пойти с тобой выручить. Плохой же у тебя друг.

— Нет, что ты! — испугался Кирилл. — Он хороший друг. Только он про Тимошу не знал, я ему не сказал. Думал, сам успею. Ничего не случится.

Папа нахмурился и молчал. И все молчали.

— И ты мог так поступить? — огорчённым голосом, наконец, сказал папа. — Эх, сынок! Обидел ты меня. Как же ты так мог?

Папа проговорил эти слова тихо, и глаза у него были грустные — грустные.

Он никогда не наказывал ни Анюту, ни Гришу, ни Кирилла. Он даже сердиться, как следует, не умел. И сейчас не рассердился, а разволновался и говорил с такой горечью, что Кирилл чуть не заплакал.

— Как же ты мог оставить человека? Он тебе верил. Ждал. А тем временем ты лихо скакал на Звёздочке. Героя, наверное, изображал… А ведь это предательство, — сказал папа.

— Нет! — закричал оскорблённый Кирилл. — Это не война. А я не предатель.

— А, — махнул папа безнадёжно рукой, — хоть сейчас и мирное время, всё равно это предательство.

— Нет! Нет! Я не предатель! Нет! — доказывал Кирилл. — Я никогда им не буду!

Его щёки горели, а большие голубые глаза потемнели от обиды и были полны слёз. Он бросился из комнаты. Лучше бы ему тут на месте умереть, услышав такие слова. Тогда папе сразу станет его жалко. Он скажет тогда: «Прости, сынок, за обиду. Ты не предатель, я не хотел тебя так назвать». Но папа молчал. Он вышел из комнаты и долго ходил по двору, не возвращаясь в дом.

Неспокойно было сегодня в доме с аистами, всегда мирном и добром. Тревожно.