Нужно раз навсегда условиться относительно прав наших инстинктов. Мы уже не допускаем никаких посягательств на права всех наших низших инстинктов. Мы сумели их оправдать и облагородить, приводя их в связь с каким-нибудь великим законом природы. Почему же отказать в этом преимуществе другим, более высоким инстинктам, столь же неоспоримым, как и те, которые пресмыкаются на самом дне наших чувств? Неужели мы вправе их отрицать, заподозрить их значение или считать их химерами только потому, что они не имеют никакой связи с двумя-тремя первичными потребностями нашей животной жизни? Уж если они существуют, то не следует ли допустить, что, не менее других инстинктов, и они необходимы для совершения нашей судьбы, относительно которой мы не знаем, что для нее полезно и что нет, ибо мы не знаем ее конечной цели. Но в таком случае не обязан ли и наш здравый смысл – их природный враг – помогать им, поощрять их и наконец признать, что некоторые области нашей жизни недоступны его власти?