Во второй половине XX в. государство прочно утвердилось в качестве монопольного субъекта социальной политики (в некоторых странах Западной Европы государство тратило на программы социальной помощи до 40 % валового национального дохода).

Благотворительные программы по-прежнему продолжали играть важную роль, но они стали лишь тенью того, чем были когда-то. Их расходы выглядели довольно скромно на фоне государственных затрат на социальные программы. Случайная благотворительная помощь уступила место гарантированному социальному страхованию и универсальным социальным программам государства. Государство всеобщего благосостояния с социальными гарантиями, сопровождающими человека от колыбели до могилы через систему страхования, оберегало своих граждан от болезней, нетрудоспособности, безработицы и, прежде всего, от бедности в старости.

Государство укрепляло свои позиции в качестве основного субъекта социальной политики, в то время как благотворительность подвергалась критике. Помимо критики по поводу фрагментарности, неравномерности и разрозненности мер благотворительной помощи среди прочих выдвигались следующие критические замечания:

– благотворительность имеет антидемократический характер;

– благотворительность посягает на независимость человека;

– благотворительность и законы о бедных унижали тех, кому оказывалась помощь;

– благодеяния, предоставляемые в рамках благотворительности, оказывают деморализующее воздействие, противоречат общим представлениям о правах граждан239.

Т. Б. Смит отмечает: «С каждым благотворительным сантимом утрачивалась определенная степень уверенности и самоуважения. Многие рабочие относились к этому спокойно, другие с трудом проглатывали горькую пилюлю благотворительности. Английская традиция взаимопомощи рабочих, как это видно из существования десятков тысяч товариществ, в немалой мере опиралась на чувство собственного достоинства и на независимость от благотворителей. Просить о благотворительной помощи значило признать свою несамостоятельность. Признаком респектабельности была независимость»240.

При всей убедительности высказываемой критики мы бы хотели остановиться на положительных сторонах благотворительности, которые были свойственны именно этой деятельности и которые не удалось сохранить и удержать при переходе к социальной политике государства.

Итак, хотя благотворительность, возможно, в чем-то и унижает достоинство человека, но она не навязывает свои благодеяния, а предлагает их как дар, это оставляет возможность не пользоваться приношениями благотворительности и выживать самостоятельно. В рамках политики работных домов в Великобритании человеческое достоинство унижалось намеренно, дабы подвигнуть людей к активному поиску работы вне данного учреждения (что, безусловно, не оправдывает жестокости данной меры принуждения к труду). Так и благотворительность унижает во благо, не позволяет оставаться спокойным. Помощь, которая воспринимается безразлично и не требует ответной реакции, порождает пассивность. (Вспомним о практике отдаривания в доклассовую эпоху. «Дар всегда ждет вознаграждения», дарение не имело силы, если не было вознаграждено равноценным со стороны получившего его.) Естественно, мы говорим уже не столько о практике собственно дарения, сколько о помощи нуждающимся. Но и в этом случае традиция отдаривания не утрачивает своего значения, поскольку принимающий дар ли, помощь ли в любых ее проявлениях в соответствии с культурными и моральными традициями должен отблагодарить в любой возможной форме. Так, в случае помощи бедным ответный дар может принимать форму моральных обязательств, стремления изменить свою жизнь, совершенствоваться, включая и определенную зависимость от предоставляющего благотворительную помощь, что расценивается критиками благотворительной деятельности как унижение человеческого достоинства.

Предоставляющий помощь был заинтересован в моральной чистоте тех, кому направлялась его помощь – точнее, его собственность. Часто нуждающийся должен был доказать, что он нравственно достоин помощи: «Достойный нуждающийся честен, почтителен, благодарен и покорен… он благодарен за услуги, которые мы ему оказываем и всегда готов посвятить себя своим благодетелям… Он скромен и терпеливо переносит все невзгоды, которых не в силах избежать. Покорность – добродетель бедных»241. Вполне естественно, что благотворительность предназначалась только тем, кто соответствовал определенному нравственному кодексу.

Следует отметить, что подобная заинтересованность часто переходила в навязчивость: «Филантропические общества, нередко с религиозной окраской, засыпали бедняков своими советами. Они поучали их, требовали доказательств высокой нравственности, одолевали навязчивыми расспросами. Все это происходило в английских воскресных школах, благотворительных школах по всей Европе, в дневных центрах по уходу, в школах подмастерий, созданных в Великобритании в соответствии с законом о бедных, в приютах, обществах взаимопомощи, читательских обществах и кружках во Франции»242. Однако следует учитывать, что частный жертвователь расстается со своими средствами, и часто это мог быть представитель среднего класса, действительно заинтересованный в оправданности и успешности помощи. Возможно, оказываемое внимание, заинтересованность и опека были излишними, но это были именно внимание и заинтересованность, а не безразличная раздача пособий.

Исследователи подчеркивают личностный характер благотворительности – адресное, персональное отношение к каждому человеку, жителю, работнику. Благотворительность занимается «штучной» работой. Большинство благотворительных организаций XIX в., английских, французских или немецких, светских, религиозных или официально нерелигиозных, имели своей целью нравственное совершенствование бедных. (При этом не следует упускать из виду возможность пристрастного отношения совершающего благотворительную деятельность. Так, личностному характеру благотворительности неизбежно противостоит субъективный характер помощи бедным.)

Преобладание частной благотворительности в Европе XIX в. определяло отношения между рабочими и работодателями. Работодатели писали письма, рекомендующие оказать их временно уволенным рабочим благотворительную помощь или поместить их в приют. Местная верхушка оказывала протекцию «своим бедным», т. е. беднякам из своего квартала или округа. Элита в небольших городах «совмещала роли благотворителя и работодателя» и обеспечивала личностный характер благотворительности: «дурная репутация просителя немедленно лишала его помощи»243.

Отметим, что подобная деятельность имела положительные последствия для самих филантропов. Те, кто оказывал поддержку приютам и благотворительным организациям, имели права голоса при распределении средств. Определенную роль играла здесь и политика. Важно, что на определенном историческом отрезке благотворительность выступала и как фактор самоидентификации: формировала самооценку местных элит; поддерживала общественный престиж; являлась свидетельством высокого социального статуса.

Многие сторонники филантропии и в XIX столетии считали, что побуждение к этой деятельности должно оставаться личным порывом, а не законодательно закрепленной обязанностью. Возможно, филантропы уже не руководствовались страхом перед загробной жизнью, но их действия во многом определялись желанием быть довольными собой, получить общественное признание. В «Руководстве для комиссаров и дам-благотворительниц Парижа», которым пользовались руководители организаций по оказанию помощи бедным и волонтеры, было написано: «Благотворительность – это призвание состоятельных граждан. Благотворительность милосердна и исполнена любви, но, прежде чем действовать, она изучает; наблюдает… и добавляет к материальной помощи утешение, совет и даже отцовское порицание… Она позволяет <дающему> разбогатеть своими добрыми делами»244.

Итак, благотворительность, помимо материальной поддержки, предполагала сильную моральную сторону. И в XIX столетии благотворительность облагораживала, приносила радость дающему и воспринималась как чудо принимающим благодеяние. Способно ли государство, взвалив на себя все бремя социальных обязательств, проводя универсальные социальные программы, обеспечивать и моральную сторону действий в рамках социальной политики?