Гляжу в окно, войдя в покинутый маяк,

Дождем бичуемый: вдали — туннели в саже,

Громады поездов и хлопья дымной пряжи,

Где кровью фонари пропитывают мрак.

В асфальтных берегах дремал огромный порт,

Как масло, зыбилась его вода густая;

Железным кулаком ствол мачты подымая,

Чернел подъемный кран, в пустую ночь простерт.

И в пестром мраморе текучей тьмы сверкал

Ряд редких фонарей, бегущий по ущельям

В кварталы кабачков, где все полно весельем,

Где похоть рыскает меж золотых зеркал.

Как рана страшная алея, подошел

Раздутый на ветру громадный парус к молам,

И тут явился он с упорным и тяжелым

Лбом, где начертано томленье скук и зол.

Как меч сверкающий в железные ножны,

Он заключил в себя свой гнев и пламень дикий,

И эхо берегов его разбили крики,

Пересекая мрак и тишину волны.

Из океана он. Он одряхлел, поник,

Устал, хлеща простор, измятый бурей черной,

 И слыша, что всегда, всему вразрез, упорно

К терзаньям вечера его взывает крик.

Он казни собственной хотел. Себя он знал

Рабом желания. И на кресте распятый,

И кровью исходя, и пламенем объятый, —

Изведал он всю смерть, что так упорно звал.

А жизнь его? Она тем пронзена была,

Что существует он, себя страшась жестоко;

Он острой молнией своей души глубокой

Упрямо бичевал в себе кипенье зла.

Ужасен, устрашен, он жаждал полететь

Туда, где вся бы жизнь сияла чудесами,

Где знаки вещие горели б над скалами,

Где шелестел бы дуб и говорила б медь;

Где было б гордостью: впивая дикий страх,

Слыхать вокруг себя богов глубокий голос,

Пока бы грудь земли в куски не раскололась

Под хладным золотом, пролитым в небесах.

И много тысяч лет он бьется, над волной

Вздувая паруса и мчась путем ужасным

В неведомую даль, к невыносимо красным

Созвездьям, чей хрусталь дробится под волной.

Над ликами растений золотых

Заря свой лик пурпурный клонит,

То эту ветвь, то эту нежно тронет,

Сверкая в поцелуях золотых.

В мясистых, точно губы, алых

И сочных ягодах тая лучи,

Под лозами, где прячутся ключи,

Горит заря, сгущаясь в гроздьях алых.

Каскады в беглых блестках и лучах

По светлым лестницам смеются,

И бабочки сияющие вьются

У голубых зеркал, горя в лучах.

Листва поет. И вот уж вьются снова

Полетов ленты над игрой росы

И медленно вращаются часы

Вкруг глаз подсолнечника золотого.

Растет мой древний страх в равнине ледяной,

Где Пастырь Ноябрей трубит, безмерно старый.

Стоит он, как беда над робкою отарой,

Трубит он, клича смерть из глубины земной.

Над совестью моей, над грустною страной

Трагический рожок напрягся в муке ярой.

Кричит он вдалеке, грозит он смутной карой

Над кровью ивняка, над стылою волной.

И овцы черные с клеймом багрово-красным

Вернулись под бичом тем вечером ненастным

В загон моей души, как скопище грехов.

Мой неуемный страх растет во мгле морозной,

Где в мертвой тишине трубит о буре грозной

Старейший изо всех жестоких пастухов.

Сегодня тучи в ледяном просторе,

Убелены летучей сединой,

Пришпоренные молнией стальной,

Копытами взлохмачивают море.

Они в упряжке ранних непогод

Грохочут от надира до зенита,

И, кажется, расколот небосвод

На глыбы серо-черного гранита.

И, как распятья, мачты над водой

Склонились перед близкою бедой,

А паруса на гафелях повисли,

Виденьем смерти мне изранив мысли.

Встает стеной чудовищный прибой.

Неистовые волны рвутся в бой,

Оскалив пасти, блещущие пеной,

На стены крепости многоступенной.

Сегодня Север томен и жесток.

Но там, где просветляется Восток

Сверкающими бляхами лазури,

Накинута узда на морду бури.

И радуги высокая дуга

Из моря встала, словно из кристалла,

Неизъяснимо, дивно дорога

Душе моей, что так давно устала.