Сиянье кубков золотых,

Сиянье лиц и гул беседы,

Сиянье гордое победы,

Сплотившей знатных и простых!..

И этот блеск в согласных звонах

Переходил в конце концов

Со лба безумцев распаленных

На лоб степенных мудрецов.

Но кто-то слово или фразу

Произносил — и вдруг с лица

Слетало ликованье сразу,

И красный уголь жег сердца.

В ту пору недоверье зрело,

Дойдя с низов до королей, —

Оно на дне души горело,

И каждый становился злей.

На севере монах германский

Душил сердца, давил умы,

И был порядок лютеранский

Чернее самой черной тьмы.

А за стеною пиренейской

Король Испании служил

Щитом для Рима и злодейской,

Кровавой ролью дорожил.

Общались гости на пиру высоком,

И радость озаряла лица их,

И каждый виноградным буйным соком

Соседей потчевал своих.

Одни из них себя считали строго

Апостолами праведного бога.

Другие звали подлою игрой

Костры, которые Филипп Второй

Воздвиг у набожного трона,

Как троны ужаса — дабы корона

Латинским блеском озаряла мир.

Они кричали, что король-вампир

Не может быть христианином,

Что веру не спасти огнем единым,

Сплошной завесою огня,

Который будет жечь, покой гоня,

Пока весь горизонт на небе темном

Не вспыхнет заревом огромным.

Граф Мансфельд, кубок свой подняв

И в тишине минутной встав

Над прочими гостями,

Взывал к согласью твердыми устами.

Словечки добрые и шуток рой

Порхали над игрой,

Которой занялись иные гости:

Они швыряли кости,

Не зная меж собой преград.

И каждый был другому брат,

Когда властительно и смело,

Победой наполняя дух и тело,

Гремело имя Ламораль^{45},

Граф Эгмонт — грозное, как сталь.

И вот, на гребне высшего накала,

Где так взыграла жажда братских уз,

Что можно было заключить союз

Хоть против солнца, посредине зала

Поднялся граф Анри де Бродерод

И громко крикнул: «Мы — народ!»

И мигом по его сигналу

Горшков и мисок поплыла по залу

Армада, нагруженная едой.

Тянул к ней руку и сеньор седой,

И полинявший воин за свободу,

Пивавший чаще не вино, а воду.

Под радугою витражей,

Среди серебряных ножей,

В минуту чуда,

Затмила жалкая посуда

Сверкающие жарко блюда.

А сам вельможный Бродерод,

Подсев к вассалу своему,

Надев холщовую суму

И перелив полжбана в графский рот,

Воскликнул гордо, безо всякой позы:

«Мы — гёзы!

Мы — нищие! Нас обозвали так —

Пусть так и будет! Мы — вожди бродяг!

Нас не страшат ни битвы, ни угрозы!

Мы — гёзы! Гёзы!!

Гёзы!!!»

И слово полетело рикошетом

Из уст в уста,

И молнию зажгло при этом,

Какой не знали здешние места.

И приняли его знатнейшие сеньоры,

Как меч, рассечь способный горы.

Оно надежду их насытило сполна.

Оно несло их удивленье

С бравадой пополам — явленье

Обычное в те времена.

Их грубый, острый ум подвластен был капризам,

Но слово стало их девизом

И делом стало, наконец,

Прогретым яростью сердец.

Они друг другу пожимали руки

И обнимались, дав обет

Идти на смертный бой, на эшафот, на муки,

Во имя лучших лет.

И хлеб и соль они в вино бросали,

И лихорадка их была

Такою жаркой, что слова плясали

Порой без смысла. Но любовь звала

Людей на подвиг. Людям было ясно,

Что в миг безумья, страшный, молодой,

Чреватый горем и бедой,

Ничто в конечном счете не напрасно.

Что ими узел рассечен

Самой судьбы, самих времен;

Что им теперь в пылу борьбы упрямой

Дано уже до смерти самой

Струю крепчайшего вина

Пить залпом, до конца, до дна.