Мешая с ядом сладкий мед

И с грубой руганью — моленья,

Минуя вереска поля, селенья,

В путь дальний пилигрим бредет.

Шагает тяжело песками без конца:

Засунули ему в сабо куски свинца.

Бредет и морщится, но не роняет вздоха:

Чтоб бог к его мольбам внимательнее стал,

Колючек он в штаны понапихал

И в рукава — чертополоха.

Его отправил в путь больной,

Что там, на ферме, изнывает,

Чье сердце в страхе замирает,

Когда в безмолвной тьме ночной

Собаки лают под луной.

И день и ночь больной все ждет,

Что исцеленье от невзгод

Мадонна Монтегю ему пошлет.

Когда из дома вышел пилигрим,

Легко над ним

Дышало утро свежестью живою;

Кричал петух с обычной хрипотою;

Котел, лежащий на дворе,

Как будто «Здравствуй!» говорил заре;

Служанки медленно зевали,

Еще не отряхнув остатки сна,

На чердаках своих, где листья трепетали

У залитого золотом окна.

Пересекая первый городок,

Увидел пилигрим

На площади веселье буйных танцев,

Орущих парней, пьяных в дым,

С цветами на фуражках, — новобранцев.

Они тащили девок в свой кружок,

Их оглушая песней непристойной.

Он рядом сел — и важный и спокойный —

И кружку осушил одним глотком.

Пробило полдень в городке другом.

У церкви свадьба в круг влилась народный.

Шли парни в блузах, в новых башмаках,

Ведя степенно кумушек дородных.

В «Зеленом кролике» уселись на скамьях

Испытанные пьяницы в жилетах,

Увидев пира верные приметы,

И все орали страннику, чтоб он

За них молился, и со всех сторон

Ему тянули кружки в знак почтенья.

Он к ним подсел и осушил глоток

За их души спасенье.

А проходя последний городок,

Он повстречался с шумною кермессой.

Кружились буйно пары на свободе,

Гудели скрипки под листвы навесом,

Плясали старики по прежней моде

Или курили с наслажденьем

Из трубок, чистых, словно воскресенье.

Когда глазел он на веселый пляс,

Один сказал ему: «Сядь с нами!

Ты, друг, христианин. Пей пиво! Мы ведь сами

К мадонне Монтегю^{16} ходили — и не раз».

И странник в добрый час

Всю кружку выпил, удержав дыханье,

И дальше поплелся, шатаясь, по поляне.

А вечер пепел свой уж сеял над страною.

Вдали вставал собор с высокою иглою —

То было Монтегю в тени

Под звездным куполом. Огни

То там, то тут светились по жилищам.

И пилигрим прошел кладбищем,

А чтобы шаткий шаг прохожих не смутил,

Скользнув в часовню, дверь он притворил.

Перед мадонной, в кружево одетой,

С глазами восковыми, — без конца

Висели ракушки, пластинки и сердца —

Дар исцеленных, амулеты.

Она ему внимает благосклонно.

«О добрая мадонна!

Быть может, и нетверд мой шаг,

И вижу смутно я сквозь мрак,

Как лик твой блещет красотою,

Но мне ль сравниться мудростью с тобою?

Ты свой святой не покидаешь дом,

А я вот выпил — каюсь в том.

Но мой хозяин так горюет:

Сын умирает у него,

Он кровью кашляет, не ест он ничего

И терпит лихорадку злую.

Вот видишь ли, мы у его постели

В молитвах многие уж провели недели.

За эти месяцы он на глазах иссох.

Как спички — руки. Да, совсем он плох.

Когда он молится, то всех берет нас жалость.

А чуть забылся сном,

Нам кажется он мертвецом

В той комнате, куда недавно рожь ссыпалась.

От матери ему

Арпанов^{17} пятьдесят досталось бы надела.

Отец его как старый дуб замшелый…

Внемли, владычица, моленью моему!

Я правду говорю. Спаси нас в скорби тяжкой!

Сама пощупай — сохранил

Я, хоть и брел сюда почти лишенный сил,

Свинец в моих сабо, репейник под рубашкой».

Когда же вышел пилигрим,

То повстречался с ним

Привратник, что пришел закрыть в часовне двери.

Луна взошла. Голубоватый вереск

Простерся бледной пеленою,

Куда лишь взор хватал, под полною луною.

Обратным он пошел путем

Домой к себе, дорог не выбирая.

Был слышен Angelus[2]. Равнины ширь немая

Ловила мерный звон в спокойствии ночном.

И хмель прошел. Хотя был слышен гам,

Вой скрипки, песен рев по ближним городкам

И топот ног в сабо под деревом густым, —

Он шел и был глухим

К призывам празднества, летящим издалека.

В царапинах, в крови, не слыша рук и ног,

Во рву на листьях он прилег

Соснуть хоть малость. Одиноко

Поля вкушали мирный сон.

Заря уже зажглась, когда увидел он

Ту ферму, где его больной ждал в нетерпенье.

Старик, пасущий около селенья

Трех индюков и четырех овец,

Воскликнул: «Он здоров! Свершилось наконец!

Святая дева тронулась мольбою».

А мельник помахал рукою

В знак дружбы из чердачного окна.

Сбежались люди. Площадь вся полна.

По улице, где кумушки болтали,

Паломника сопровождали

Мальчишки шумною гурьбой.

Его увидя, зарыдал больной.

Паломник молвил: «Сделал все, что надо.

И коль мадонна вам не бросит взгляда,

То тут причина в ком-нибудь из вас!»

Несут ему и мяса и колбас,

В большую кружку до краев льют пиво.

А он: «Я угощался там на диво.

Я пил, но из сабо не вынимал свинца,

Чертополох донес я до конца.

Не беспокойтесь же! Держу я крепко слово.

Удача мне во всем. Могу спасти любого

И даже в Рим пойду, чтоб были вы здоровы!»

Смех загремел кругом.

Больной поправился. И ожил дом.

Был праздник, воскресенье.

Паломник вытряхнул колючие растенья,

Служанка унесла их. А старик

Десятка два денье^{18} ему отсыпал вмиг.

Слывя средь кегель самой редкой,

Завидной целью игроков,

В наряде радужных цветов

Она была старинной статуэткой

Времен богов.

Никто не знал — Венерой иль Дианой

Она возникла в древности туманной,

В какой пещере или храме

Была она добыта моряками

И как, все повидавшая на свете,

Во Фландрию дошла через столетья.

Один из прихожан рассказывал: «Бывало,

При прежнем-то кюре у нас

Она часовню нашу украшала,

Была одета в бархат и атлас,

Как дева пресвятая,

И мать моя, мольбы ей воссылая,

Жгла свечи перед ней не раз».

Другой клялся, что статуэтку эту

Его отец у маршала достал.

Она давно уж странствует по свету,

И к нам был путь ее немал

Из Рима иль Испании далекой…

Ее в те годы каждый видеть мог

На перекрестке четырех дорог

В пустых полях, под липой одинокой.

И доброю она была и чтимой,

В окрестных деревнях любимой.

Больным умела помогать

Ее святая благодать.

Нуждались все в ее чудесном даре,

Расслабленным она давала исцеленье,

И если б не викарий,

Который на язычество гоненье

Вел все упорней год от года,

Свет имени святого б не исчез —

Ведь с ним немало связано чудес

В истории прихода!

И в реку брошена была она

Глухою полночью на вечное забвенье.

Но, поднимая встречное теченье,

Ее к плотине вынесла волна,

И там она у берега осталась,

Где в кегли Фландрия с Брабантом состязалась.

Хотя из дерева она была,

Но дерево то тверже, чем скала,

И вазу контуры ее напоминали

С гирляндой роз на пьедестале.

Лишь игрокам она обязана спасеньем.

Торжественно поставили они

Ее средь кегель. Было воскресенье,

Весенний Духов день. Тогда в деревне

Настали солнечные дни.

Жужжали пчелы. Девушки в харчевне

В чепцах крахмальных, глаженных красиво,

Носили на подносе кружки пива,

И хлопали прилежно всё кругом

Тому, кто первый пред толпою

Фигуру эту с древнею резьбою

Сбивал шаром.

Почет был и другим

Из игроков, что вслед за ним

Своею меткостью блистали

И кеглю главную пять раз подряд сбивали.

Но первый, что нанес

Удар по цели,

Вдруг побледнел: в полях горели

Его амбары, и навоз

Подсушенный объяло пламя,

Зловеще отраженное прудами.

Потом,

Шесть дней спустя, один из игроков,

Что метко бил и выпить был здоров,

Вернувшись ночью в дом,

Глазам своим не веря,

Нашел дочь, замертво лежащую у двери.

Сначала он не понял ничего,

Но уж его

Тянуть не стало больше в воскресенье

В харчевню «Белый крест» для развлеченья.

И, наконец,

Весьма почтенный старшина-купец,

Что снял все кегли под один удар,

Увидел, что его амбар

Обрушил возведенные леса,

Убив в саду и пастуха и пса.

И страх с тех пор во все сердца проник.

Страх рос, он стал велик.

И как-то раз

Хозяйка «Белого креста» одна

Пошла в сарай в вечерний час,

Где дров сухих набрать была должна.

И вот во тьме, вокруг стоящей,

Возник пред ней

Бессмертной статуэтки взор горящий.

Деревня в ужасе. Кюре скорей

Спешит заклясть молитвою своей

Все кегли от врага людского рода.

И не было б покоя для прихода,

Когда б тот странный дерева кусок

В плаще из бархата, с каймой узора,

Не помещен был в прежний уголок

У алтаря святого Христофора!

Смещен был слишком уж суровый

Викарий и назначен новый.

Обычаи времен былых

Вновь ожили. Все свято чтили их.

И вновь Венера — может быть, Диана —

Творила неустанно

Большие чудеса по милости своей,

И ноготь на ноге у ней

Был стерт лобзаньями — за много лет —

Людей, произносивших здесь обет,

Чтоб уберечь себя от зол и бед.