И глубоко в ее хрустальное тело пролилась

Горячая и печальная сладость праха.

Крыло сообщило Праху все, и в том числе свое имя.

Прах решил, что это хорошее время – насколько Прах вообще мог судить. Он сам никогда не умел придумывать имена – ведь он, в конце концов, в основном был кем-то вроде архивиста – но его, как и многих архивистов, восхищали каламбуры и ирония.

Взять, к примеру, название этого мира: половина названия также была половиной имени самого Праха. «Лестница Иакова».

Одна вещь, которая заключает в себе множество вещей, и название, выбранное с великим тщанием. Потому что лестница Иакова – это лестница, по которой ангелы поднимались в рай; и это также преломление солнечных лучей, проходивших сквозь облако на планете (Прах никогда этого не видел, но в его памяти хранились изображения); и еще это веревочная лестница, по которой моряки поднимались на ванты; это также была примитивная модификация, которую люди устраивали своим телам, – и это имело большой смысл, потому что люди были единственными животными, которые калечили себя намеренно или чтобы направить свою собственную эволюцию, хотя в те времена возвышенные были лишь мечтой; это была игрушка, развлечение, а в названии мира это словосочетание стало обещанием, благословением и аллегорией.

Потому что лестница Иакова в названии мира была всем этим – и ничем. Лестницей, по которой должны подниматься эти ангелы, была двойная спираль. И тогда они станут Богом. Они – те, кто был осколками Бога.

Бога, который умер. И его осколки никак не могли договориться о том, что с этим делать.

Прах поблагодарил Крыло – оно все еще было инфантильным и примитивным, но оно училось и уже могло сообщать об увиденном, – а затем начал растворяться в воздухе.

Он знал, где находится владение Самаэля, и, более того, был уверен, что искать его долго не придется. У Самаэля наверняка есть заставы и часовые, и материя самого Праха быстро встретится с материей брата.

Если Самаэль вламывается в дом Праха, то и Прах может вторгнуться в жилище Самаэля.

Он был силен – так же силен, как и его соперник. Он поверит в это – и в то, что нужен Самаэлю.

Прах рассыпался на части и просочился сквозь мир. Прибыв к дому Самаэля, он не остановился даже для того, чтобы набраться храбрости. Он катился вперед на искусственно созданной волне высокого давления, сметая с дороги слуг и фрагменты Самаэля.

Владение Самаэля было раем – как и подобает Ангелу систем жизнеобеспечения. Самаэль поджидал его, уже материализовавшись и скрестив руки на груди, – в зеленом бархатном пальто и с огромными, растрепанными черными крыльями за спиной.

На пикосекунду Праху захотелось повести себя грубо и не принимать определенный облик. Он мог бы нависнуть над Самаэлем, дергать за его светлые локоны, крутить за кружева на рукавах. Таким образом он мог заявить о своей досаде и получить от этого удовольствие.

Но подобный метод ничего ему не даст.

Вздохнув, Прах выбрал и сформировал свое обличье – но не внешний вид человека и не облик ангела, над которым посмеялся Самаэль.

Прах превратил себя в дракона.

Его крылья, если бы он их развернул, закрыли бы собой все владение. Его покрытая шипами и колючками голова сидела на длинной шее, покрытой черной чешуей. У него были рога, как у антилопы, и усы, словно у сома, а его грудь закрывали серебристые пластины.

Он весил не больше, чем пони, но психологическая война – это тоже важно.

– Целое владение, – сказал Прах. – Весь этот рай – только для твоего существа.

– Моего существа? – Самаэль выгнул шею, чтобы посмотреть на Праха, но, похоже, ничуть не испугался. Облик был всего лишь маской, которую можно в один миг отбросить. Прах вполне мог вообразить, как сейчас Самаэль твердит эту истину.

– Для Мэллори, – прошипел Прах. – И для его фамильяра-василиска. Ты отправил моих дев к ним.

– «Моих дев»? Они же девы мира, а не твои. Неужели ты недоволен тем, что они получили помощь и немного знаний?

– Она – не Бен Кеноби, а, скорее, une belle quelque нечто sans merci[4].

– Но вопрос остается прежним, милейший Прах.

Когда Самаэль развернул руки, то сделал это для того, чтобы приподнять бедро, балансируя на пальцах одной ноги и пятке другой. На ногтях его пальцев был симулированный прозрачный серебристый лак.

Прах мог бы сказать, что Самаэль солгал, но на самом деле это было не так. Он кое о чем умолчал, но даже по самому строгому определению умолчание это не являлось предоставлением ложной информации. А ведь именно это запретили им древние, еще сохранившиеся программы. Должно быть, создатели даже не могли себе представить, что мир не только распадется на фрагменты, но и его модули захотят обманывать друг друга.

– Да, – сказал Прах, потому что должен был это сказать. – Я недоволен твоей помощью. И я недоволен Мэллори.

– Ну, значит, не повезло тебе, – ответил Самаэль. Он шагнул вперед, подпрыгнул на кончиках пальцев и поцеловал покрытую чешуей щеку Праха. – Брат, я знаю, что ты хочешь остаться последним ангелом. Но об этом мечтаю и я.

* * *

Риан очнулась разбитой и липкой от пота, но это пробуждение оказалось лучше предыдущего. В лесу было тихо. Птицы умолкли, и тень под деревьями стала длиннее. Должно быть, панель закрыла солнца, и Риан разбудили внезапно начавшиеся прохладные сумерки.

Она незаметно пошарила у себя за спиной и нашла – не Персеваль, на коленях которой она заснула, – а теплый деревянный гриф гитары Мэллори.

Риан никогда не играла на таком инструменте. Училась она на детских пластмассовых гитарах, которые годятся для плебеев. Но эту сделали из настоящего, а не искусственного дерева, и у нее был совершенно другой звук.

Риан от всего сердца благодарила судьбу за то, что ей разрешили поиграть на этом инструменте. И еще больше она была благодарна Мэллори за то, что он оставил гитару рядом с ней. Вероятно, тем самым он предлагал довериться ему, и Риан была не в той ситуации, чтобы отказаться.

Риан осторожно перекатилась на спину. Земля была мягкой, но за ночь Риан отлежала бедро, и теперь оно болело. А мышцы рук и ног, живота, спины и шеи болели еще больше. К ее левой руке было что-то привязано. «Интересно, сколько дней я пролежала?» – подумала Риан. Персеваль восстановилась невероятно быстро.

Но Персеваль была возвышенной.

Риан лежала, страдая от головокружения, вдыхая маслянистый запах цветов миндаля и дожидаясь, пока листва перед ее глазами перестанет вращаться (если напился, вспомнила Риан, поставь одну ногу всей ступней на пол, и она подняла колено, чтобы поставить ногу на одеяло). Вдруг она услышала, как что-то тяжелое быстро бьет крыльями по воздуху, удаляясь от нее. Она надеялась, что это Гэвин решил сообщить остальным о ее пробуждении.

Сердце Риан забилось быстрее. Во рту у нее пересохло, а вот корки на ее глазах и губах были не очень большие.

Возможно, ей хватит сил подняться и найти воду.

А может, ей и не придется это делать.

Звук шагов, мягких и уверенных. Кто-то приближался к ней, и это не Персеваль. Риан с удивлением поняла, что уже знает, как ходит ее сестра. Риан приподнялась на локтях, и перед ней появилось лицо Мэллори – бледный овал, который в сумерках казался перламутровым.

Некромант плюхнулся на мох и опавшую листву рядом с Риан и сел, скрестив ноги. Худые ловкие руки разворошили одеяла и вытянули наружу ее руку; следя за его бесстрастными действиями, Риан вдруг обнаружила, что ее рука перевязана. Она увидела трубки и иглы, которые Мэллори вытащил столь же ловко, как и врач во Власти.

«Как дома», – почти подумала Риан. Но это же не так, верно?

– Спасибо, – сказала она. – Как долго я болела?

Лицо Мэллори ненадолго приобрело отсутствующее выражение; так выглядели возвышенные, когда обращались за информацией к своим внутренним мирам.

– Семь часов.

– Ой. Но у меня грипп? Тот же самый, что и у Персеваль?

С которым она полдня пролежала без сознания.

– Персеваль ослабела, – ответил Мэллори. – А ты была просто голодной и уставшей.

«Но Персеваль – возвышенная», – едва не сказала Риан, но успела прикусить язык. Она уже могла представить себе, как ловко поднимутся изогнутые темные брови Мэллори, могла представить и ответ, в котором не было необходимости.

Забавно, что деревья зашуршали, когда Мэллори помедлил, хотя ветра тут не было. Это странно; владение выглядело достаточно большим, чтобы в нем возникали конвекционные течения, а падение температуры должно было вызвать циркуляцию.

Но с другой стороны, это был странный лес, тщательно контролируемый, тихий, открытый и наполненный светом. Риан сняла со щеки упавший на нее лепесток персикового дерева. Многие деревья показались ей очень старыми; их ослабевшие с возрастом ветки поддерживались с помощью столбиков и ремней.

– Это один из древних раев, – сказала Риан.

– Первый, – согласился Мэллори – а может, поправил ее. Иглы, трубки и то, к чему они были подсоединены, исчезли в рюкзаке, который пока лежал рядом с гитарой. – Тебе нравятся деревья?

– Они прекрасны. Ты заботишься о них?

– Здесь только я, – ответил Мэллори, и это заставило Риан вспомнить про Гэвина. Но возможно, Гэвин, конструкт колонии, по стандартам Мэллори не считался ни спутником, ни собеседником. – Они – библиотека.

– Библиотека? – Риан снова подняла взгляд на шепчущие ветви. – Ты хочешь сказать, архив? Библиотека из деревьев?

– Библиотека из деревьев. – Мэллори тоже посмотрел вверх. – Но мы потеряли индекс-указатель. Вот…

Некромант встал и шагнул в сторону; его ноги оставили вмятины в почве. Встав на цыпочки, Мэллори сорвал абрикос, мягкий и пушистый, размером чуть крупнее его большого пальца. Затем он опустил фрукт на подставленную ладонь Риан; от прикосновения его пальцев у нее внутри что-то екнуло.

Не сводя глаз с Мэллори, Риан положила все еще теплый бархатистый фрукт в рот и отделила зубами мякоть от косточки. Абрикос был сладкий, чуть переспевший, но не такой сочный, как она надеялась. Риан выплюнула косточку на ладонь, пожевала мякоть и проглотила.

Вихрь музыки, человеческий голос, наводящее дрожь крещендо барабанов и электрогитары. Музыка – древняя, чужая, совершенно ни на что не похожая – заворожила Риан. Она почувствовала, что ее симбионт принимает новую информацию, интегрирует ее, делает ее частью мяса и костей Риан. Музыка окружила ее со всех сторон, но даже пока Риан ее слышала, она ощущала ее как целостный образ, она уже знала ноты и аккорды. Если бы ее руки были достаточно обучены, Риан могла бы сыграть эту музыку. Она могла бы ее спеть, если бы у нее был подходящий для этого голос. Она могла бы переписать аранжировку, воскресить ее и изобрести ее заново, если бы была композитором.

Это была песня, и Риан ее проглотила.

В конце концов она нашла обратный путь. Слезы обожгли ей глаза, так прекрасна была эта музыка. Теплая ладонь легла на затылок Риан. Она успокаивала, и от ее прикосновения по спине Риан побежали мурашки. Сглотнув, она слизнула соль с губы и постаралась придумать нужные слова.

– Ты один здесь живешь?

– Совсем один, – ответил Мэллори и поцеловал Риан в губы – легко, вопросительно.

Риан не могла отвести взгляд от глаз Мэллори – в полумраке они были более черными, чем раньше, – и от колдовских кудряшек цвета красного дерева.

– Как же мне повезло! – сказал Мэллори и снова поцеловал Риан.

Риан считала себя вполне сведущей в делах любовных. Ей было шестнадцать, и она уже не раз тискалась, целовалась и заходила дальше поцелуев – в «гробах», за портьерами и даже в постелях. Ей казалось, что она уже знает, как это делается.

Она не была готова к тому, что Мэллори отстранится, не доведя, по мнению Риан, поцелуй даже до середины. Он быстро прикусил нижнюю губу Риан, а затем прижал к ней палец. А затем она увидела его глаза – темно-карие и прозрачные, словно кофе, с зелеными и янтарными крапинками, плавающими в глубине. Она почувствовала дыхание Мэллори на своих губах.

– Подожди, – сказал некромант и поцеловал ее рядом с пальцем, призывающим ее молчать. – Нежно, Риан. Сладкая моя, задача не в том, чтобы разделаться с этим как можно быстрее.

Риан кивнула, чтобы показать, что она поняла, и поцеловала кончик пальца Мэллори, а затем отстранилась.

– Прежде чем мы… э-э… Где тут можно пописать? Я долго спала, и… – Она указала на красную точку на своей руке – на то место, где ей ставили капельницу.

– Все кусты к твоим услугам, – сказал Мэллори и, покопавшись в рюкзаке, достал лопатку и туалетную бумагу.

Риан решила, что сама разберется, как ей применить и то и другое, и ненадолго покинула Мэллори, чтобы удовлетворить свои естественные потребности. Вернувшись, она обнаружила, что Мэллори перетряхивает постель и складывает одеяла в аккуратное прямоугольное ложе. Скинув с себя одежду, Риан опустилась на колени и потянулась к руке Мэллори. Они снова поцеловались, и на этот раз Риан была более мягкой и пыталась действовать в одном ритме с ним.

Словно в замедленном повторе, Мэллори лег на постель и притянул Риан к себе. Риан прижалась к нему, коленом раздвинула бедра Мэллори, повернула голову и немного подалась вбок, чтобы лежать вместе. Мэллори издал какой-то звук, пока они сплетались языками, теплыми и сладкими. Наконец Мэллори и Риан прервали поцелуй, задыхаясь.

– Ты прекрасен, – сказала Риан, легко касаясь щеки Мэллори кончиками пальцев. Теплая кожа и дрожащая жилка рядом с ухом умоляли поцеловать себя.

– Ты крутая, – ответил Мэллори и, запустив пальцы в волосы Риан, снова потянул ее вниз.

И Мэллори был прав: Риан, если бы ей не мешали, действительно поспешила бы, промчалась, словно участвуя в гонке, стремясь поскорее узнать все сразу. Но вместо этого они целовались в тени, и пальцы Мэллори нашли ключицу Риан, а губы Риан нашли горло Мэллори, тот маленький мягкий участок под подбородком и твердое кольцо гортани. А затем влиятельные руки Мэллори скользнули по плечам Риан, и она вдруг поняла, что уже лежит на спине, а ее грязная майка сдвинута вверх. Мэллори ласкал ее грязный живот, а она гладила волосы Мэллори. Надавив на его спутанные кудряшки, она ощутила под ними кости черепа.

А руки Мэллори накрыли ее грудь, и ей пришлось разжать и поднять руки, чтобы некромант снял с нее майку. А затем он принялся целовать там все, что можно было целовать. Вставший член Мэллори вдавился в бедро Риан. Она предполагала, что ей это будет противно, но у Мэллори был правильный запах и правильный вкус, а его кожа вдоль хребта и между лопатками – там, где его гладила Риан, – оказалась шелковой и атласной.

Руки Мэллори двинулись вдоль ее бедер, нашли край ее штанов – те уже были в полном беспорядке, порваны в двух местах, а пояс в районе спины истрепался. Ладони Мэллори скользнули вниз. Риан снова погладила волосы некроманта.

– Ты тоже, – сказала она.

А затем она увидела, как Мэллори разглядывает изгибы ее груди и живота. Во взгляде некроманта она прочла вопрос.

– У нее есть все это, – Мэллори покачал головой и криво усмехнулся, – а еще она играет на гитаре.

Когда Мэллори опустился на колени, Риан сняла с себя штаны и ногой отбросила их в сторону. На брюках Мэллори были пояс и кнопки, поэтому у него этот процесс занял чуть больше времени. А когда они легли… Риан точно не знала, чего она ожидала, но совершенно точно не совершенно обычный эрегированный член средних размеров. Она уже спала с мальчиками – Голова всегда говорил, «сначала попробуй», – и тут ничего нового для себя она не увидела.

Мэллори наклонился и снова поцеловал ее, и на этот раз уже не надо было медлить с одеждой и вести переговоры, остались лишь негромкие вопросительные звуки и разрешения, не совсем похожие на слова. Риан было немного неудобно и липко, и она постоянно думала о том, что надо было принять душ. Но Мэллори, похоже, это не огорчало, и, когда Риан притянула Мэллори к себе и покрыла поцелуями все, до чего могла дотянуться, она тоже перестала о чем-то жалеть.