Здесь нет необходимости глубоко и подробно описывать другую, гораздо более сложную причину китайского великодержавного аутизма – идиосинкразическую[25] историю Китая как единственной великой державы мироздания, окруженной малонаселенными высокогорными плато, холодными степями и тропическими джунглями, из которых порой приходили существенные, даже смертоносные угрозы; при этом у самой державы все же не было достойного соперника из числа тех, с кем можно постоянно поддерживать нормальные отношения, извлекая и оттачивая навыки межгосударственного общения, как происходило в Европе, если вести отсчет от родственных друг другу и нередко имевших общие границы итальянских государств.

Эти итальянские государства сформировали институциональные практики и дипломатические правила, а также выработали технику взаимоотношений, позже усвоенную странами Западной Европы и ныне общепринятую в мировом масштабе. Все начиналось с посланников, наделяемых полным иммунитетом и имеющих официальное разрешение наблюдать и сообщать домой о значимых событиях в стране пребывания, с процедур заключения договоров, в том числе с языковых формулировок и разделения документов на статьи по образцу Кодекса Юстиниана[26], а также с непременного правового обеспечения, подчинявшего внутренние законы международным договорам.

Исходная посылка гласила, что все государства формально равны между собой, вне зависимости от степени могущества (подтверждением чему служил иммунитет всех без исключения послов и пр.), но как раз это равенство исключалось в китайской системе взаимоотношений с сопредельными территориями, существующей более двух тысячелетий. На сегодняшний день имеется ряд гипотез по поводу реального механизма работы этой системы за пределами имперской снисходительности и явных выражений императорского благоволения в виде даров, когда скрываемое презрение к малым народам проявлялось в требовании и получении дани; впрочем, формальное неравенство между Китаем и его соседями непременно учитывается в каждой гипотезе.

Вообще главным благодеянием империи по отношению к платящим дань сопредельным территориям было включение в свою этическую и политическую область – точнее, в концентрические круги Тянься (Tianxia – Поднебесной), расходившиеся от священной особы императора вовне, благодаря чему соседние варварские народы возвышались и забывали о своей недавней дикости. Данники же мирились с этическим и политическим верховенством императора, изъявляя послушание[27].

Логика стратегии и такие ее проявления, как «баланс сил», в целом универсальны, но вот представление о Тянься и сама система выплаты дани, возникшая при Западной Хань (считается, что эта династия была у власти с 206 года до н. э. по 9 год н. э.) после длительной и победной все-таки схватки с воинственными кочевниками хунну[28], явно и сугубо китайские.

Грозные конники, отменные стрелки из лука, хунну достаточно долго досаждали почти лишенной конницы Хань – до тех пор, пока, после 147 лет войны, вождь хунну (каган, или шанъюй[29]) Хуханье (имя при рождении Цзихоушань[30]) не покорился на словах императору Хань Сюань-ди в 51 году до н. э., – он согласился возместить былой урон, оставил сына в качестве заложника и обязался платить дань, как и полагалось «внешнему вассалу» (какое умаление достоинства прежних каганов, поры господства хунну, когда их сыновья и наследники женились на дочерях китайских императоров и сами каганы получали дань от Хань – не наоборот!).

Важным следствием этого исторического поворота стало возникновение особого отношения к варварам – «обхождения с варварами», которое сохраняется в официальном Китае по сей день и принадлежит к основным политическим приемам.

Исправно пополняемый вследствие развития отношений Хань с соседними государствами и племенами на протяжении более двух тысяч лет набор приемов и практик («инструментов») по «обхождению с варварами» был впервые описан и обоснован в 199 году до н. э. видным ученым и советником императора Лю Цзином. Он трудился во времена, когда хунну были еще сильны, а Западная Хань уступала кочевникам тактически (колесницы не годились против конных лучников) и страдала от внутриполитического раскола (договор 198 года до н. э. обязал Китай платить хунну ежегодную дань – в основном шелком и зерном), так что равенство закреплялось посредством брачных союзов. Позднее появились императорские послания, явно подтверждавшие равенство в статусе между императором и каганом[31].

Первым инструментом обхождения с варварами, рекомендованным Лю Цзином[32], была, как принято переводить это слово, «коррупция» (точнее будет говорить о «привязанности», или о «вынужденной экономической зависимости»). Исходно самодостаточных экономически хунну предлагалось сделать зависимыми от произведенных в Китае товаров, от изысканных одеяний из шелка и шерстяных тканей вместо их собственных грубых мехов и войлока, а также от всех прочих товаров, производство которых превосходило скромные ремесленные навыки кочевников. Такие товары, поставлявшиеся в качестве дани, следовало, пусть Хань окрепла, поставлять и впредь, но уже в обмен на услуги.

Вторым инструментом обхождения с варварами обычно признают «индоктринацию»: хунну надлежало убедить в том, что они должны перенять авторитарную конфуцианскую систему ценностей и коллективистские нормы поведения Хань вместо степной системы ценностей, допускавшей добровольную присягу героическим и успешным в боях и походах предводителям кочевников. Непосредственное преимущество этого метода состояло в том, что после свадьбы с дочерью императора сын и наследник кагана морально обязывался подчиняться своему тестю, причем подчиненное положение сохранялось, даже когда этот наследник сам становился каганом.

Более важное и долговременное воздействие второго инструмента состояло в том, что постепенно подрывалась целиком политическая культура хунну, а сами кочевники оказывались психологически и экономически зависимыми от влияния империи, которое благожелательно и «по-братски» охотно на них изливалось, пока Хань была слабой, а затем, когда хунну обратились в вассалов, изливаться перестало.

Отношения между Хань и хунну в промежуток между равноправным договором 198 года до н. э. и вассальным договором 51 года до н. э. – наибольший по сей день успех китайской политики взаимодействия с могущественным и воинственным государством; с точки зрения КПК, сегодня такую роль играют, несомненно, США.

Данная практика породила нормы поведения, которые выстраиваются в логическую последовательность:

– сначала уступаем превосходящему противнику все, что можно уступить, чтобы избежать более крупного ущерба и получить хоть какие-то выгоды – или хотя бы терпимость и снисходительность со стороны врага;

– затем завлекаем правителя и правящий класс превосходящего противника в ловушку материальной зависимости[33], лишая их самостоятельной жизненности и силы, одновременно ратуя за равенство в привилегированных двусторонних отношениях, исключающих третью сторону (группа «G-2» в настоящее время);

– наконец, когда былой превосходящий противник ослабеет, отказываемся от всех уловок равенства и обрекаем его на повиновение.

Учитывая длительный период применения этой тактики, было бы странным, если бы система дани, или иерархия Тянься, заодно с постепенным ее насаждением, не воспроизводилась хотя бы подсознательно в поведении современного Китая, несмотря на радикальные перемены в международной обстановке[34]. Но дело не только и не столько в этом: налицо и сознательная предрасположенность к тому, чтобы манипулировать иностранными державами именно в такой манере.

Одним из наиболее заметных отголосков данной системы является немалое значение, придаваемое в официальном Китае визитам глав правительств, государств, министров и прочих чиновников из любого уголка мира, в том числе из крошечных и почти бездействующих стран. Эти чиновники прибывают в Пекин нескончаемой вереницей, и не важно, имеется ли насущный предмет для обсуждения, помимо обычных светских любезностей.

Отсутствие конкретных поводов сполна компенсируется обилием церемоний и изысканных официальных угощений; это лишь часть более щедрого гостеприимства, которое предусматривает тщательно подобранные подарки, чего не встретишь в других странах (уж, конечно, не в США, где Госдепартамент обычно и для многочасовых переговоров выделяет лишь водянистый кофе без каких-либо закусок; в посольстве США в Пекине – это скандальный факт – все длительные встречи, даже если те начинаются в полдень, обходятся без еды – перед нами прямое поощрение гастрономического антиамериканизма, каковой усугубляется, когда изголодавшихся гостей ведут в третьесортную кафешку).

Высшие китайские руководители очень много времени – это касается и премьер-министра Вэня Цзябао, и даже председателя КНР Ху Цзиньтао – уделяют своим коллегам из таких стран, как Кирибати, Вануату, Уругвай, Латвия, Бурунди, и тому подобных. В американском Белом доме эти персонажи удостоились бы только краткой фотосессии после многолетнего ожидания. Вот еще одно доказательство умения высших китайских руководителей сосредотачиваться на самых, казалось бы, незначительных областях окружающего мира.

Не удивительно поэтому, что всякое собственно китайское понимание чужих приоритетов, мотивов и процессов принятия решений проверяется на практике – и нередко оказывается неглубоким, схематичным или попросту ошибочным. Обмен вежливыми комплиментами с сотнями каких-то не слишком внятных чужестранцев из разных уголков мира никак не способствует уменьшению великодержавного аутизма.

Лишь широкое освещение в СМИ этих тривиальных визитов сообщает нам о том, что происходит в реальности: как в старину было с данниками, бесконечная процессия иностранных правителей (чем они колоритнее и разнообразнее, тем лучше) изображается как убедительное свидетельство авторитета китайских вождей – дескать, все прибывают затем, чтобы насладиться их мудростью, дальновидностью и доброжелательной щедростью.

Именно поэтому многочисленность и экзотическое разнообразие иностранных гостей важны сами по себе и оправдывают малозначительность реальных результатов от этих встреч: населению Китая нужно наглядно показать, сколько будто бы весомых иностранных чиновников проделывает далекий путь в Пекин ради привилегии встретиться с китайскими руководителями.

Вторым (и очень приятным) отголоском системы дани выступает стремление преподносить иноземным гостям памятные дары, чтобы побудить их приехать снова.

Конечно, в былые времена, при Тянься, эти гости должны были являться с данью, но можно предположить, что постоянное китайское положительное сальдо в торговле с другими странами, лишающее те собственной промышленности, пока сам Китай индустриализируется, вполне схоже с данью.

Порой о былых практиках напоминает не только ценность подарков, но и способы их вручения. Вот современный пример: когда 12 апреля 2011 года, сразу по избрании, президент Бразилии Дилма Русеф прибыла в Пекин с официальным государственным визитом, две китайские авиакомпании объявили о заказе тридцати бразильских региональных самолетов марки Embraer Е-190 и опционе на пять дополнительных самолетов[35]. Подобные подарки немыслимы для американского, японского или индийского правительств: ни японские, ни американские, ни индийские авиакомпании не встанут послушно в очередь, чтобы купить нужные с дипломатической точки зрения самолеты и объявить об этом точно к дате того или иного визита. Еще предстоит увидеть, откликнется ли бразильское правительство благосклонно, станет ли оно выражать пассивное недовольство недооценкой китайской валюты, которая, содействуя китайскому экспорту, почти полностью уничтожила легкую промышленность Бразилии (вместо того чтобы самим производить одежду, барные стулья и прочие товары, Бразилия сегодня импортирует их из Китая, все больше превращаясь в экспортера сырья – при производстве-то Embraer). По иронии судьбы лишь после визита Русеф Бразилия начала реагировать на недооценку юаня; кроме того, в качестве ответной меры на массовую скупку китайцами сельскохозяйственных земель Бразилия (как и Аргентина) приняла новые законы, запрещающие продажу земли иностранцам. Такой реакции не было, когда земли скупали европейцы или американцы.

Китайская система подарков, безусловно, доказала свою пользу при проникновении Китая в Африку. Нет ничего дурного в поисках нефти, добыче полезных ископаемых или сельскохозяйственном производстве китайских государственных предприятий в Африке: они действуют приблизительно так же, как их коллеги из Европы или Америки, применяют практику «Ты – мне, я – тебе», но китайские инвестиции создают меньше рабочих мест, поскольку зачастую рабочие-китайцы (даже неквалифицированные) сами приезжают трудиться в африканские страны.

При этом китайским инвестициям сопутствует программа приглашения в Китай африканских политиков, ответственных за решения по выдаче лицензий на разведку и добычу сырья. За последние годы в Пекине торжественно и по всем правилам этикета приняли сотни африканских политиков, одарив всех ценными подарками, в том числе в твердой валюте.

В прежние времена неотъемлемой частью системы дани было услаждение взоров и чувств изысками китайского императорского двора даже для самых неотесанных варваров из степей и тундры, если они могли послужить императору, сражаясь против его врагов. Сегодня китайские официальные лица столь же неразборчивы в отношении эксцентричности африканских гостей, из которых мало кого приглашали в Великобританию, Францию или США: в этих странах тоже есть свои церемониальные программы – значительно скромнее китайских, менее пышные и не предусматривающие иных подарков, кроме тривиальных сувениров. Потому китайская методика гостеприимного обращения с варварами особенно успешна в отношении менее достопочтенных официальных гостей, каковых более чем достаточно.

Что касается самой дани, то в наши дни она приобретает ценную форму получения правительственных концессий на добычу сырья. Даже если эти концессии предоставляются китайским компаниям-новичкам на тех же условиях, что и уже присутствующим в Африке западным компаниям, это все равно большой успех для китайцев, которые зачастую не могут гарантировать ни заботы об окружающей среде, ни соблюдения достойных условий труда и которым необязательно привлекать местную рабочую силу для восполнения высоких издержек на привлечение иностранных специалистов.

Еще одним эхом былой системы в отношениях Китая с Африкой является культурная дипломатия. Некогда император добивался покорности подданных и почтения данников к своей исключительной добродетели, непрестанно выражаемой в благодеяниях. Современные правители Китая, желая выглядеть неоконфуцианцами, охотно осыпают мир проявлениями заботы: едва где-либо происходит стихийное бедствие, заслуживающее внимания высших должностных лиц, премьер-министр немедленно прибывает на место происшествия, специально облачается в повседневную одежду, утешает жертв стихии, хвалит спасателей и торопит местных чиновников с оказанием скорейшей помощи пострадавшим.

Здесь важно не внешнее, а скрытое: такого рода благожелательные правители сулят стране неизбывное счастье и благоденствие, а СМИ надлежит подавать новости в соответствующей позитивной манере. Казалось бы, лучезарная маоистская пропаганда осталась в прошлом, однако ей на смену пришли бесконечные истории успеха, которым не препятствуют некоторые общепризнанные трудности.

Это измерение китайской публичной культуры – позитивный тон СМИ, разбавляемый для достоверности отдельными сообщениями о недостатках на местах, – чрезвычайно привлекательно для большинства африканских политиков. Недавно господин Самуэль Окудзето-Аблаква, заместитель министра информации Ганы, объяснил, почему так происходит: он похвалил «“Синьхуа”, китайское информационное агентство… [за его] высокий профессионализм в подаче информации о Гане… в отличие от других иностранных СМИ, которые обычно выставляют Гану и другие африканские страны в дурном свете (sic!)». Свои похвалы Окудзето-Аблаква расточал, когда открывал фотовыставку агентства «Синьхуа» на факультете лингвистики в Университете Ганы[36].

Третий отголосок системы дани проистекает из ее неотъемлемой характеристики – двусторонности отношений. Допускаются лишь два участника сделки: укрощенный варвар, приносящий дань, и милостивый император, готовый вознаградить варвара ценными дарами. Если на границе наметились какие-то беспорядки, вместо милости дозволяется проявить строгость и сделать выговор (или, наоборот, в зависимости от расклада сил, император может снизойти до особо ценного подарка).

Возбранялось лишь одно – допускать объединение вождей сопредельных варварских племен. Даже если они объединялись в действительности, император не принимал их вместе: отношения всегда выстраивались исключительно на двусторонней основе.

Тут сразу приходит на ум история с островами Спратли. Страны АСЕАН, предъявляющие права на отдельные острова в Южно-Китайском море, ощущают угрозу со стороны Китая, который притязает на весь архипелаг, пускай тот расположен далеко от китайского побережья. На собрании представителей стран – членов АСЕАН в июле 2010 года было принято вполне резонное решение провести многосторонние переговоры с КНР, однако это решение вызвало гневную отповедь китайского министра иностранных дел Яна Цзечи – по крайней мере, так восприняли случившееся сторонние наблюдатели[37]. По всей видимости, унаследованная неравноправная двусторонность вассальной системы вполне отвечает китайским интересам, но в то же время это единственная модель внешнеполитического поведения, укорененная в официальной китайской культуре.

Итак, китайский великодержавный аутизм усиливается не только вследствие внутреннего спроса ввиду размеров страны, но и благодаря негласной презумпции исключительного положения и иерархического превосходства, традиционной для международной политики эпохи Хань.

Полагаю, как раз это ощущение своего иерархического превосходства побуждает китайцев столь остро воспринимать «неравноправные договоры» девятнадцатого столетия, начиная с Нанкинского договора 1842 года, навязанного династии Цин победившими британцами (этот договор связывал обязательствами только китайскую сторону). Китайцев возмущало не само неравенство, а изменение привычного положения сторон: ведь раньше император подчинял себе иностранцев, а не наоборот.

Выдвигаемое нами утверждение, будто древняя политика Тянься сказывается на современной китайской внешней политике, может быть отвергнуто как недостоверное, предвзятое или враждебное «ориенталистское», если вспомнить терминологию Э. Саида, этого пророка и покровителя интеллектуального антизападничества. Тут стоит отметить, что местное отделение находящегося в Пекине Института Конфуция, финансируемого государственным органом Ханьбань (Канцелярия национального управления по изучению китайского языка как иностранного, орудие культурной пропаганды КНР), выступило спонсором мероприятия, организованного в мае 2011 года в Стэнфордском университете под названием «Рабочий семинар по Тянься: культура, международные отношения и всемирная история. Осмысление китайского восприятия миропорядка». Название звучит научно-исторически, но суть мероприятия была иной, что явствует из пояснительного текста:

«Практическая ценность традиционного китайского видения мирового порядка, или Тянься… [состоит в том, что]… оно возводит авторитет универсальной власти к моральным, ритуальным и эстетическим основаниям высокой светской культуры, вырабатывая социальные и моральные критерии для оценки справедливого и гуманистического управления и надлежащих социальных связей. Разнообразные мнения, обусловленные Тянься, сегодня заново проявляют себя в современном Китае, ищущем способы морального и культурного взаимодействия и взаимосвязи с мировым сообществом. Мы уверены, что это китайское видение может оказаться продуктивным… в нашем противоречивом и пока еще не взаимосвязанном мире».

О продуктивности такого видения можно прочитать во вводной брошюре к мероприятию:

«Китай превращается в экономическую и политическую великую державу, а мыслители и исследователи обсуждают теоретические последствия традиционного китайского видения миропорядка. Попытка [Китая]… стать членом мирового сообщества и войти в мировую историю противоречит западному темпераменту, погруженному в конфликты национальных государств, в геополитическое соперничество и в экономическую теорию, основанную на индивидуализме собственников и империалистической экспансии. Эти особенности современного капитализма способствуют мистификации культурных различий и усугублению географического неравенства».

Затраты Ханьбаня на мероприятие явно окупились сторицей, так как представилась возможность атаковать основные западные ценности и продвинуть синоцентричную модель международных отношений в одном из лучших западных университетов, причем большую часть расходов взял на себя Стэнфордский университет[38].