Многие иностранцы[75] наряду с самими китайцами склонны приписывать ханьцам изрядную стратегическую компетентность, но история этого не подтверждает.
Это не должно никого удивлять. Великодержавный аутизм, необоснованное применение традиционной тактики (обмана и прочих методов) из «внутрикультурных» конфликтов, ритуальное ведение войны и основанное на «Тянься» убеждение в собственном превосходстве – все это препятствия для понимания китайскими правителями текущей ситуации, для их способности формулировать реалистичную большую стратегию и эффективно ее осуществлять дипломатическими или военными методами.
Поэтому, пусть ханьцы всегда считали себя великими стратегами, их регулярно побеждали менее многочисленные или развитые враги, причем некоторые не удовлетворялись подчинением китайского пограничья, а вместо этого продолжали завоевание центральных китайских областей. В действительности ханьские правители держат власть над Китаем немного больше трети последнего тысячелетия.
Последняя китайская императорская династия Цин, правление которой обычно датируют 1644–1912 годами, была основана говорящими на языке тунгусской группы воинами-кочевниками чжурчжэнями, пришедшими из северных лесов и тундры вслед за кланом Айсин Геро, избравшим самоназвание «маньчжуры» (от Manchu – «сильный, великий») в 1635 году, прежде чем назвать династию в 1644 году «Цин», то есть «светлой»[76]. До самого конца своего правления маньчжурские императоры сохраняли этническую идентичность заодно с языком и письменностью, ведущей происхождение от арамейского алфавита, усвоенного через согдийцев, уйгуров и монголов. До сих пор этот язык можно увидеть на прикрепленных к историческим зданиям вокруг Пекина табличках эпохи Цин (националистическое утверждение, будто маньчжуры быстро ассимилировались, а потому все их победы и вся мощь – ханьские, сегодня учеными опровергнуто).
Именно маньчжуры установили границы современного Китая, постепенно завоевывая различные территории, в том числе нынешний Синцзян-Уйгурский автономный район, и покоряя монгольские племена, чьи потомки ныне составляют меньшинство китайского района Внутренняя Монголия; кроме того, был обеспечен, пусть на словах, номинальный сюзеренитет над Тибетом.
Поэтому Китай при маньчжурах был всего-навсего еще одной покоренной территорией, но в сегодняшнем китайском сознании границы Китая суть границы Маньчжурской империи на пике ее могущества, то есть после покорения Джунгарии в 1761 году при императоре Цяньлуне.
Не правда ли, любопытный случай смещения восприятия? Видя маньчжурские гарнизоны в каждой китайской провинции (фактически в качестве оккупационных войск), ханьцы того времени хорошо понимали, что они сами – не создатели империи, а лишь покоренные подданные. Сегодня же ханьцы регулярно предъявляют права на некитайские территории, завоеванные маньчжурами, – с тем же успехом индийцы могли бы притязать на Шри-Ланку, поскольку обеими землями некогда правили британцы.
Династия Мин предшествовала маньчжурам (правление датируется обычно 1368–1644 годами) и признается бесспорно китайской, однако сама она наследовала от чужеземной – монгольской – администрации. При Кубла-хане (Хубилае), внуке Чингисхана, монголы переняли символику и стиль китайских императоров и стали называться династией Юань (правление обычно датируется 1271–1368 годами). Утонченные ханьцы вновь не сумели сдержать грубых монголов, вновь им пришлось жить под чужой властью, поначалу хищнически-разрушительной и эксплуататорской даже в лучшее для Китая время (дань использовалась не в последнюю очередь для содержания крепостей, почтовых станций и конюшен с перекладными лошадьми).
Более того, в областях севернее реки Янцзы власти монголов предшествовала не ханьская, а чжурчжэньская династия – Цзинь, основанная кланом Ваньянь из лесов Маньчжурии (правление – 1115–1234 годы). Ханьская династия Сун продолжала править в Южном Китае, но вот ханьцы из исконных центральных областей страны в бассейне Желтой реки проживали под чужеземным господством, которое не смогли предотвратить.
Севернее Желтой реки, в том числе в «области шестнадцати округов» (Яньюнь шилю чжоу – Yānyún Shíliù Zhōu), предшественниками Цзинь были тоже не ханьцы, а кидани, потомки монгольских кочевников и конных лучников из северных степей. Под предводительством одного клана они основали династию Великая Ляо, чье правление обычно датируют периодом 907–1125 годов; именно от них происходит устаревшее английское наименование Китая – Cathay (это англизированное слово Catai из записок Марко Поло). Сходные названия встречаются к западу от китайских границ вплоть до Болгарии – Kitai, Qitay, Khitad или Hitai. Сегодня киданей мало кто помнит, но в ту пору они наверняка внушали изрядных страх.
Даже предшествовавшая династии Сун (618–907 годы) династия Тан, которую часто рассматривают как «чисто китайскую», опиралась на выраженный тюрко-монгольский элемент, о чем свидетельствует обилие лошадей, всадников и даже гарцующих женщин на изображениях той поры. Видные полевые военачальники, набранные из элиты воинов Средней Азии, вскормленных волками ашинов[77] (по сей день это герои турецких ультранационалистов), в немалой степени обеспечивали изысканность императорского двора Тан[78]. Полевые военачальники-ханьцы, возможно, были начитаны в «Искусстве войны» и других подобных текстах, а некоторые и вправду добивались успеха – скажем, воспетый позднее Ли Цзин[79] (571–649), – но императоры династии Тан нередко предпочитали полагаться на практические навыки полевых командиров из клана ашинов.
Из этого краткого и очень фрагментарного наброска китайской политической истории, большая часть которой вовсе и не китайская, а скорее история чжурчжэней, монголов и тюрок, следует, что неоспоримое превосходство ханьцев во всех формах гражданских достижений никак не подтверждается их стратегическими способностями. Ханьцы могли производить больше пищи (и лучшего качества), чем любой другой народ на планете; они создали самую сложную и утонченную культурную и технологическую надстройку на своем материальном базисе, но гораздо чаще (минимум вдвое чаще) им не удавалось, во-первых, верно оценить свое внешнее окружение, выявить в нем угрозы и усмотреть возможности и, во-вторых, разработать эффективную большую стратегию по применению относительно обильных ресурсов для обеспечения безопасности собственной территории и населения.
Стратегическая компетентность явно отсутствовала в длинном списке достижений ханьцев, и, пока ханьские полководцы во главе огромных воинств цитировали друг другу Сунь-цзы, сравнительно малочисленные конники, закаленные в грубой и победоносной стратегии степной маневренной войны, брали над ними верх. Более того, все ханьские интриги и увертки уступали долгосрочной и масштабной дипломатии, столь естественной и привычной для степных правителей, которые регулярно объединялись против даже самых отдаленных империй.
В прошлом все эти печальные последствия отмеченных недостатков усугублялись благодаря иллюзиям по поводу достоинств ханьской стратегической культуры. К сожалению, судя по частоте цитат из эпохи Воюющих царств в речах китайских официальных лиц, эти иллюзии, как кажется, сохраняются до сих пор.
Все прочие последствия исторических реалий Китая представляют собой неизменный цикл возвышения династий, их ослабления и неизменного падения. Сильная династия = внутренний мир, законность и порядок. Мир, в свою очередь, означал экономический рост, увеличение расслоения доходов и распределения богатств, усиление местных богачей. Расслоение в богатстве подразумевало переход земель от мелких собственников к крупным землевладельцам. Оказавшись в положении батраков и безземельных поденщиков, бывшие крестьяне превращались в бандитов, когда случался неурожай. Бандиты же становились местными мятежниками, а местные мятежи перерастали в многолюдные восстания, если находился харизматичный лидер (так, Чжу Юаньчжан начинал как сельский безземельный рабочий, присоединился к мятежу против монгольской династии Юань, подчинил себе бунтовщиков и наконец основал династию Мин в 1368 году под именем императора Хунъу).
При этом разворачивался внутренний цикл упадка, начинавшийся с дифференциации богатства, что вела к появлению местных олигархов, которые во все большей степени контролировали местные власти, и это позволяло им сосредотачивать в своих руках еще больше богатств. Внутри этого цикла помещается внутренний круг официальных лиц, считая от ученых-чиновников, всерьез принимающих конфуцианство с его моральными нормами и тем самым устанавливающих закон и порядок, что ведет к имущественному расслоению, позволяющему богачам содержать своих детей вплоть до того, как те сдадут экзамены и сами станут чиновниками (и тоже будут использовать власть, чтобы и дальше обогащать свои семьи). По-видимому, нынешние социальные реалии Китая вряд ли случайны.