Фильм снят в 1978 году.

Во время съемок, к счастью, никто не погиб. Погиб сам фильм. Он остался неизвестным. Тогдашнее руководство Госкино объявило его провалом «Ленфильма». Фильм не положили «на полку». Поступили хитрее и подлее. Ему дали позорную, четвертую категорию оплаты и выпустили мизерным тиражом с тайным указанием не рекламировать, не показывать в главных кинотеатрах городов, кроме как на утренних сеансах, не допустить демонстрации по телевидению, не рецензировать и не рекомендовать для кинофестивалей. Приказ был выполнен.

Об этом мне рассказал руководитель «Ленкинопроката» Витоль. Исполнитель указаний. После знаменитого Пятого съезда Союза кинематографистов СССР, проходившего в Кремле и вызвавшего огромный интерес во всей стране, была образована конфликтная комиссия. Она разгрузила «полку», выпустила из застенка арестованные фильмы, все они появились на экранах и заслуженно прославились. «Летняя поездка…» не появилась. Ей изменили категорию оплаты. С четвертой на первую. Я пришел в кассу «Ленфильма» и хладнокровно вынес оттуда портфель денег. Купил деревенскую избу на Псковщине, под Опочкой. Там изредка смотрел «Поездку» на кассете.

И размышлял. Советское руководство Госкино не выдержало его правдивости.

У нашего фильма должны быть тематические братья. Я легко их вспомнил. «Иваново детство» и «Иди и смотри». Это не детские фильмы. Они о детях как о солдатах. В прямых боестолкновениях. Наш фильм стоит между этими шедеврами на правах младшего брата. Взявшись за руки. За нами в советском кино никого больше не было. Сценарий «Летняя поездка к морю» – не выдумка. Это подлинная история архангельских школьников, случившаяся летом в 1942 году.

Я люблю этот фильм. Да, суровый, неврастеничный, завшивленный. Я прижимаю его к сердцу. Он – моя память о войне.

Юрий Клепиков

Воздушная тревога застала Мишку в трамвае. Было так: он сидел на своем чемоданчике, вокруг плотно стояли люди, чужая авоська с рыбой болталась перед Мишкиным лицом, и он понемногу откусывал от сушеной трески и отправлял в рот. Послышался вой сирены. Авоська исчезла. Мишка потянулся за ней и тут осознал – воздушная тревога.

Старенький вагон задребезжал и, не добравшись до остановки, встал. Пассажиры торопливо спрыгивали с подножек и разбегались по ближайшим укрытиям. Мишка выглянул наружу, увидел, что две женщины – водитель и кондукторша – опускают трамвайную дугу, понял, что вагон дальше не пойдет, подхватил свой чемоданчик с привязанной к нему телогрейкой, спрыгнул на землю и побежал. В стороне затявкали зенитки.

Мишка бежал по опустевшей улице, прижимаясь к домам. Ему некогда было отсиживаться в убежище, он опаздывал. По пути ему встретилась конная телега с ящиком, обитым железным листом. На ящике была надпись: «Хлеб». Мишка огляделся. Людей вокруг не было. Как человек опытный, он приоткрыл крышку облучка и в соломе увидел буханку хлеба.

Мишка не успел взять буханку. И не только потому, что испугался возницы старика, который, спрятавшись в подворотне, окликнул его и погрозил кнутом. А потому, что совсем близко послышалось гудение моторов, раздался давящий свист и потом рвануло – раз, другой, третий. Поднялась пыльная буря.

Мишка бежал, пригибаясь и кашляя. Чья-то сильная рука схватила его за ворот и грубо потащила во двор. Мелькнула перед глазами высоченная поленница и тут же, на глазах, стала разваливаться. Мишка почувствовал, как земля ушла из-под ног, он кубарем полетел по земляным ступеням и оказался на дне щели.

Здесь прятались люди. Из темноты кто-то спросил:

– Мальчик, ты не ранен?

Мишка не ответил. Он ушиб колено и тер его. В щель спустился Мишкин спаситель, поставил чемоданчик с привязанной к нему телогрейкой, сердито сказал:

– Держи свое барахло, герой!

– А что ты толкаешься? – пискнул Мишка. – Штаны порвал!

– Штаны! А бомбой? А на куски?

Наверху гремели взрывы. С потолка струилась земля.

– Матерей они не жалеют, – проворчала старуха.

– А ты не суйся, – огрызнулся Мишка. – Мне в порт надо!

Подросток с тонкой шейкой, в очках, придвинулся к Мишке, спросил:

– Ты из школьной экспедиции?

– Ну!

Подросток с ненавистью посмотрел в темноту и сказал:

– Вот, мама, смотри – мать его отпустила, а он ниже меня ростом!

– Кто ниже? – обиделся Мишка. – Кто ниже?

– А сколько тебе лет? Двенадцать?

– Четы-ырнадцать!

– Вот, мама, пожалуйста! А мне пятнадцать!

Отбой воздушной тревоги. С колокольным звоном промчалась пожарная машина. Люди выходили из укрытий, торопились по домам, на работу. Возле булочной восстанавливалась хмурая очередь.

Мишка бежал по деревянному тротуару. За ним – его новый знакомый, подросток в очках, с Мишкиным чемоданом в руке.

– Я ей про свой патриотический долг говорю, а она мне – про немецкие подводные лодки. Дура! Слушай, а ты сознательно идешь на этот подвиг?

– Чего?

– Но ведь это настоящий подвиг!

– А-а… Само собой. Главное, чтоб жрать давали, а мы сделаем, чего надо.

Из-за поворота выкатил все тот же дребезжащий трамвай. Мишка выхватил из рук подростка чемодан, свернул на мостовую, поравнялся с трамваем. Кто-то взял у него чемодан, другой помог вскочить на подножку. Подросток в очках еще некоторое время бежал за трамваем, потом отстал.

В порту. Топот множества ног. Сапоги, ботинки, тапочки. Чемоданы, рюкзаки. Толпа подростков в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет шла по пристани. Были ребята и постарше. Всем им предстояла погрузка на тральщик под названием «Зубатка». Пониже названия был обозначен порт его приписки – Архангельск.

Начальник экспедиции, капитан тралового флота Рябухин – худенький, рано поседевший человек в огромных рыбацких бахилах, – стоял на палубе, опершись о борт, и хмуро смотрел на приближающихся ребят. Потом шагнул на трап, и ребята, шедшие впереди, остановились. Остановились и остальные. Всего их было около сотни. Голодная зима первого военного года уже оставила на их лицах свою печать.

Рябухин знал, среди них были такие, кто плохо представлял себе реальные трудности похода, которых в первую очередь привлекала романтика морского путешествия и робинзонада на островах. Этих романтиков надо было предупредить, но не напугать.

– Моя фамилия Рябухин, звать – Андрей Иванович. Я начальник экспедиции. Напоминаю, наш поход к берегам Новой Земли – это боевое задание в зоне военных действий. Опасность, сами понимаете, велика. Кто боится – еще не поздно вернуться домой. Отпустим, слова плохого не скажем. Есть такие?

Молчание.

Рябухин подождал. Потом шагнул в сторону. Ребята двинулись по трапу на борт тральщика. Вглядываясь в лица, Рябухин время от времени говорил:

– Кто не уверен в себе, еще не поздно… Не ждите легкой морской прогулки… Кто не может по семейным обстоятельствам, останьтесь… Повторяю, кто не уверен в себе, еще не поздно…

Матросы убирают трап. Поднимаются якоря. Тральщик отчаливает. Поплыли берега. Прощальный гудок. И вот весь караван в море – транспорты и военные корабли. За кормой остается полоса земли.

В море штормило. Качка сделала свое дело – многие ребята лежали на нарах. В трюме было сыро и холодно. Несмотря на лето, пришлось достать телогрейки и шапки.

В трюм донесся грохот взрыва. Приподнялись головы на нарах. Ребята испуганно переглядывались. В трюм спустился Мишка. Его так и распирало от новостей.

– Слыхали? Мину выловили, с рогами! Катерщики отвели в сторону и шарахнули!

Мишка двинулся к картежникам. Это были здоровые ребята, хозяева трюма. Мишка дружил с сильными.

– Оказывается, Мирон – сын шкипера. На штурвале стоит, сам видел!

– А я думаю, что это нас так качает, – заметил Гришка Размахин по прозвищу Седой, блондин шестнадцати лет.

– Всех на бригады разделили, – продолжал Мишка. – Мы в четвертой. Бригадиром – Петрович.

– Мишка, я в какой? – голос с нар.

– В четвертой.

Мишка двинулся между нар, разыскивая кого-то.

В море снова шарахнуло, потом еще раз. Катерщики расстреливали мины, но это уже никого не пугало.

– Мишка, а я?

– Не помню. – Мишка толкнул парня на верхних нарах. – Иван!

Это был действительно Иван, другое имя не пошло бы такому здоровяку. Мишка спросил:

– Укачало, что ли?

– Нет, Феде плохо.

– Фе-еде плохо, – передразнил Мишка. – В одной бригаде будем.

– А Федя?

– В первой.

– Я с ним, – сказал Иван.

– Ты что, в няньки нанялся?

– Я его матери обещал. Она его под мою ответственность отпустила.

Федя приподнялся. Это был хрупкий, чистенький мальчик, крайне изнуренный качкой. Меховая куртка упала с его худеньких плеч, и обнаружилось, что Федя в рубашке с галстуком в полоску.

– Хватит о матери! – зло сказал Федя. – Теперь я сам по себе.

– Смотри какой, сейчас укусит! – засмеялся Мишка. – Да сними ты эту удавку. – Мишка потянулся к Федькиному галстуку.

– Отстань! – отмахнулся Федя.

В трюм спустились начальник экспедиции Рябухин и широкоплечий коренастый старик в огромных рыбацких бахилах, с ножом в кожаном чехле на поясе – Петрович.

– Карты! – негромко приказал Рябухин.

– Какие карты? – улыбнулся Седой.

– Карты на стол!

Седой не выдержал взгляда Рябухина и бросил колоду.

– Порви.

– Я? – не понял Седой.

– Ты.

– Карты не мои…

– Молчать!

Седой подчинился. Рябухин кивнул старику. Петрович сел за стол, достал очки и листок бумаги.

– Ну-к что ж, бригада, давай знакомиться. Антипенко Александр, – назвал Петрович первую фамилию.

– Я.

– Брюханов Евгений!

– Я! – отозвался один из картежников.

– Варенцов Михаил!

– Тут я, – расплылся Мишка.

– Воинов Иван!

– Здесь. У меня до вас просьба.

– Ну?

– Прошу Федю Ильичова записать в четвертую.

– Потом. Жбанков Борис.

– Здесь, – отозвался с ближайших нар Жбанков и надвинул шапку на глаза…

Капитан «Зубатки» Ларин, рыбак сорока пяти лет, пил чай у себя в каюте. Открылась дверь, и вошел Мирон, сын капитана. В бушлате и тельняшке юноша вполне тянул на штатного матроса.

– Звал?

– Ну да, как мать из окошка. Не звал, а приказал явиться. Кто позволил встать к штурвалу?

– Вахтенный.

– Дурак вахтенный. Замерз?

– Немного.

– Садись, попьем чайку.

Мирон сел. Отец налил ему чаю.

– Сверстники твои шастают по судну. Что они видят? У штурвала – сын капитана. В смотровой бочке – опять он.

– И даже больше того – пьет чай с самим капитаном, – улыбнулся Мирон.

– Нехорошо, сынок.

– Папа, да будет тебе ворчать.

Вошел Рябухин.

– Чайку дадите?

– Садись, Андрей Иванович. Сынок, чайку покрепче.

– Спасибо, Мирон.

Молча пили чай, потом Рябухин как бы между прочим спросил:

– Да, слушай, а что этот лоб здоровый, блондин этот…

– Седой, – подсказал Мирон.

– Он что, всех в кулаке держит?

– Андрей Иванович, я тайны трюма не выдаю.

– Тайны трюма! – засмеялся Рябухин. – Ишь, флибустьеры!

Волны захлестывали палубу. Брезент, накрывавший люк трюма, парусил. Нахлынула высокая волна и прорвалась под брезент. Картежников, у которых уже нашлась другая колода, окатило водой.

– А, черт!

– Бери стол!

– Холодная, зараза!

Отряхнувшись, они перенесли стол в другое место, подальше от люка. Седой оглянулся – куда бы сесть? Снял со спящего шапку и закинул ее на верхние нары.

– Положь на место, – открыл глаза Жбанков.

– Погуляй, детка, – улыбнулся Седой. – Дяде негде сесть.

– Принеси шапку, – угрожающе процедил Жбанков. – Считаю до трех.

Седой возмутился. Какой-то шкет приказывает ему!

– А со счета не собьешься? – Седой за шиворот приподнял Жбанкова.

– Раз! – набычился Жбанков.

– Два!

– Ой, страшно!

– И что дальше? – спросил Седой.

Жбанков размахнулся и заехал ему по уху. И сразу набросился на Седого, не давая опомниться, тараня лбом и кусая.

На нарах зашевелились зрители.

– Шапку! – орал Жбанков. – Найди шапку, гад!

Двое оторвали Жбанкова от Седого. Тот сел на нары, достал из кармана зеркальце, увидел кровь под носом, запрокинул голову, чтобы не текло, и пообещал:

– Удавлю!

Седой встал, подергал носом и плохо посмотрел на Жбанкова.

– А ну отвали!

Седой оглянулся.

По трапу спускался Мирон.

– А-а, шкиперский сынок! – криво улыбнулся Седой.

– Здесь тебе не Кузнечиха, понял?

– Ну да, ведь я у тебя в гостях! Иди-ка сюда!

– Четвертая бригада, ужинать! – крикнул Петрович в трюм. Тут он увидел драку и потопал вниз. – Ах, паршивцы!

Спустя некоторое время из трюма повалили ребята. Седой выскочил на палубу. За ним – его компания. Когда поднялся Мирон, Седой двинулся за ним.

– Мы вроде не договорили? – сказал Седой.

– Похоже.

Оба тяжело дышали.

– Оставим до острова или как?

– Где хочешь. Один на один.

Разошлись. Седой опять заглянул в зеркальце. Он считал себя красивым.

Около камбуза ребят встретил Мишка.

– Братцы, щи – во!

Проныра, он успел поесть раньше всех.

– Опять щи!

– Если кто не будет, – намекнул Мишка, – я…

Оставшись один, Мишка осмотрелся. На корме стоял пацан, мертвый от качки. Мишка пробрался к нему, тронул за плечо. Тот повернул измученное лицо.

– Ты это… жрать будешь или как?

Пацан отрицательно мотнул головой.

– А хлеб?

Тот махнул рукой.

Мишка побежал к камбузу. По пути он поговорил с другим укачанным. И здесь ему обломилось.

Съев несколько порций, Мишка уснул на камбузе. Здесь было тепло, все давно разошлись. Только угрюмый Петрович сидел и ел сырую треску по-морски: подносил кусок рыбы ко рту и острейшим ножом отрезал возле самых губ.

Мишка открыл соловые от сытости глаза, проснулся.

– Щи – во! – сказал он.

Видимо, и во сне ему виделись эти самые щи.

Петрович сказал Мишке:

– Спать иди.

Мишка, увидев лицо старика, попятился. Потом спохватился, забеспокоился, стал шарить по карманам, заглянул под стол.

– Что потерял?

– Кто взял? Тут хлеб был.

Кок поманил его пальцем. Мишка подошел.

– Здесь твой хлеб, – негромко, почти шепотом, сказал кок. – Я его подсушил. Возьми.

Мишка забрал три черных сухаря. Отвернулся. Под одеждой у него висела на шнурке матерчатая торбочка. Мишка сунул в нее сухари, затянул шнурок.

Ребята спят в трюме.

Внезапно сильный удар в борт потряс судно. Раздался страшный скрежет. Ребята проснулись. Некоторые – на полу.

Седой сказал тихо, но его услышали:

– Торпеда!

Секунду, оцепенев, они ждали взрыва. Потом нервы не выдержали, и все кинулись к трапу, толкая друг друга. Что-то било о борт и скрежетало. Мишка первым выскочил на палубу и закричал:

– Братцы! Мы во льдах! Вот она – Арктика!

После мрачного трюма пронзительно белый цвет ледяных полей будто ударил по глазам. Но какая это была радость – они близки к цели! Дружное «ура» раздалось на «Зубатке».

Караван вступил в схватку со льдами.

Капитан Ларин командовал:

– Право на борт!

Не успел румпель остановиться – новая команда:

– Лево на борт!

Тральщик шел разводьями, содрогаясь от столкновения со льдом. В тот самый момент, когда ребята любовались арктическим пейзажем, из люка показался полосатый галстук, рука с книжкой.

– С морским крещением вас, ребята! – спрыгнул в трюм Рябухин.

– Но ведь праздник Нептуна справляют на экваторе, – заметил Федя.

– Совершенно верно – в южном полушарии, – согласился Рябухин. – А в северном – на полярном круге.

– Полярный круг мы прошли два дня назад.

– Что ж ты не напомнил? Мы бы крестили тебя ведром воды. Там она была теплой.

И тут все услышали знакомый вой. Застучали пушки военных кораблей. Близко рвались бомбы. Осколки льда звенели по бортам. Наверху шел бой. Тральщик все время менял курс, в трюме нельзя было удержаться на ногах.

Стая «юнкерсов» с воем кружила над караваном. Один, судя по нарастающему вою сирены, оборвавшемуся взрывом, был сбит и врезался в лед.

Постепенно бой стал стихать. Рябухин и Петрович поднялись наверх. За ними незаметно поднялся и Мишка. Стало тихо. Седой открыл чемодан. На внутренней стороне крышки были приклеены фотографии девочек.

– Ах вы, мои мордашки! – сказал Седой. – Здравствуйте, дорогие!

Седой достал сухой тельник, стал надевать. Ребята рассматривали девушек.

– Вот эта – ничего! – протянулся чей-то палец.

– Руки! Руки! – Седой ударил по пальцу. – Ничего-о! – передразнил Седой. – Много ты понимаешь в женщинах!

– А мне вот эта нравится.

– Руки! Еще бы она тебе не понравилась!

– Все – твои?

– Мне чужих не надо.

– Все ты врешь!

– Кто это пискнул? – обернулся Седой.

– Я! – выпалил Федя.

– Скелетик! А ну повтори!

– Врешь ты все! Эту девочку я знаю…

– Мы из одного класса! Врешь! Вынь сейчас же эту фотографию из своего гарема! – Федя протянул руку.

Седой захлопнул крышку. Она больно ударила Федю по пальцам. Федя сморщился и подул на пальцы. Появилось широкое лицо Ивана. Он потянул Седого за тельник и сказал:

– Если ты еще раз… Убью!

– За женщину я готов и умереть, – улыбнулся Седой. – За женщину и за Родину!

И он стал причесываться.

Льды остались позади. Караван шел в густом тумане. Солнце, не заходящее в этих широтах даже ночью, пробивалось сквозь туман круглым пятаком. Море было спокойно.

Из тумана возникал то нос судна, то корма. Проплывали неясные очертания военного корабля. Ствол, пушки, лицо вахтенного. Название английского судна, шедшего в караване. Слышалось гудение двигателей.

Корабли переговариваются огоньками ратьер. Пенный след за кормой. Гул машин затихает. Караван уходит, скрывается, невидимый в тумане. Тишина. Туман…

И сразу ошеломляющий гам. Птичий базар! Открылась фантастическая картина: сорокаметровая отвесная стена и несметное множество птиц. Тысячи и тысячи сидят на узких карнизах скал. Другие тысячи летят в море или возвращаются на скалы.

Когда базар снимается с места, раздается звук, похожий на мощный взрыв. Темнеет, будто на солнце нашла туча. Море, бьющее в подножье скал, становится немым. Мы на острове Пуховом.

В том месте, где скалы расступились, на небольшом ровном участке берега, усеянном крупной галькой, устроила свой лагерь четвертая бригада.

На берегу лежали две лодки: одна небольшая, весельная, другая побольше – для хождения под парусом. Выше по берегу были сложены бревна, предназначенные на дрова, частью распиленные и порубленные.

Ребята еще спали, когда Мишка выглянул из палатки. Поеживаясь от утреннего холода, Мишка огляделся. Угрюмое зрелище открылось ему.

Ни кустика, ни травинки. Голые базальтовые скалы, галечник, ведущий на плоскую вершину острова. Вдали чернела громада Новой Земли с белыми ледниками.

Море было свинцовым. Корабли ушли. Пустынные, дикие места. Тоскливый крик чаек.

Около палатки седой пепел вчерашнего костра и вокруг него – длинные ящики, набитые стружкой, навал легких плетеных корзин. Корзины – для сбора яиц, ящики – для хранения.

Сверху скатилась галька. Мишка услышал шум шагов. Петрович спускался в лагерь. Старик осторожно что-то нес в корзине.

На столе стояла корзина, полная крупных яиц. Петрович взял одно и показал всем.

– Яйцо кайры, – сказал старик. – По вкусу – куриному не уступит. Дежурный!

– Я, – отозвался Иван.

– Смастери-ка, брат, яишенку.

– О-о-о, – обрадовались за столом.

Иван унес корзину с яйцами.

– Значит, дело такое, – продолжал Петрович. – Птицей остров богат. Сегодня начнем собирать. Торопиться надо, пока свежие, не запарились. Потом, когда птенцы выведутся, начнем кайру бить. Мясо у нее вкусное. Сегодня попробуем. На воздухе да с хорошим кормом заживем, как на курорте. Плохо другое: нет здесь ни воды, ни дров.

– У-у-у!

– Тихо. Нужда подойдет – в лодку и на Новую Землю. Там с ледников ручьи бегут. Берег пологий, значит, плавник есть. Под парусом быстро обернуться можно.

Стало шумно.

В палатку вбежал Мишка.

– Седой с Мироном дерутся!

Бригада вскочила и вон из палатки – посмотреть. Только угрюмый Жбанков остался за столом. Петрович удивился:

– А ты чего? Не интересуешься?

Жбанов промолчал.

Бригада следила за дракой, которая происходила у самой кромки воды.

– Мирон, дай ему! Дай!

– Вали его! Вали!

– Седой, тебе помочь? Помочь?

– Уйди!

– А, здесь вам не Кузнечиха!

– Петрович! Петрович!

Старик приближался, на ходу снимая ремень.

– Марш в палатку! – гаркнул он на зрителей.

Затем двумя ударами ремня разогнал дерущихся по сторонам, напомнив тем самым, что власть на острове принадлежит одному человеку.

Соперники, раздосадованные прерванной схваткой, невыясненностью отношений, готовы были снова сцепиться, но Петрович стоял между ними и расталкивал их.

– Морды умойте, поля-ярники!

Крутой подъем в гору. Смачный хруст гальки под сапогами и тяжелое дыхание из глоток. Веревки, корзины. Петрович вел бригаду на базар – работать. Бригада поднялась наверх и скрылась. Скатилось несколько галек. Тишина.

С вершины острова во всю ширь открывалось мрачное величие Арктики. Оглушающий гам базара потряс ребят. Они сидели тесной кучкой на краю базальтовой стены, о которую бил белый птичий прибой.

Петрович объяснял ребятам правила работы на скалах, показывал, как привязываться к страховочному концу, делал страшное лицо, умолял, грозил, призывая к осторожности.

И вот дошло до главного – кто пойдет первым.

– Ну, кто смелый?

Жбанков встал, снял телогрейку и подошел к Петровичу. Старик стал привязывать страховочную веревку и начал повторять свои предостережения.

– Рукой держись, ногой опору шарь, а главное – головой думай. Не мечись, спокойно.

– Ну хватит, дед, – оборвал Жбанков.

Ребята смотрели на Жбанкова.

Он бесстрашно подошел к самому краю стены, длинно сплюнул вниз и стал спускаться. Скрылся наполовину. Лицо сосредоточено. Ищет опору. Нашел. Остались одни руки, пальцы крепко держатся за край скалы. Исчез.

Поползла страховочная веревка. Петрович понемногу стравливал ее. Кликнул Мирона и глазами показал на корзину. Мирон привязал к корзине веревку. Подошел к краю и стал спускать корзину вниз.

Жбанков стоял на краю шумящей, дерущейся, кричащей бездны. Отсюда видно, что стена не гладкая, а идет уступами, карнизами – где шире, где уже. Здесь вполне можно ходить. Но высота сковывает и пугает. Внизу шевелится море, летают птицы.

Жбанков подтянул корзину к себе, поставил на карниз и стал собирать яйца. Кайры хлопали крыльями, мешали Жбанкову. Он бесцеремонно сталкивал их с места.

Кайра высиживает одно яйцо. Оно такой формы, что не скатывается даже с ровного места. Непостижимо, как кайра отличает свое яйцо от множества точно таких же.

Лишившись своего, кайра пересаживается на чужое. Прилетает хозяйка. Начинается драка. Трещат крылья, летит пух, крик стоит страшный.

Наверху ждали первую корзину. Мирон почувствовал подергивание веревки, потянул, и вскоре первая корзина была наверху. Это был радостный момент. Ребята заулыбались, осмелели, стали заглядывать вниз.

– Отвязывай! – командовал Петрович. – Давай другую! Крепче узел, Мирон! Так, хорошо. Спускай. Седой, иди сюда! Держи конец, страховать будешь. Останешься с Мироном здесь. Остальные – за мной!

Ребята подхватили корзинки, веревки и пошли за бригадиром. Петрович, вспомнив утреннюю драку, обернулся, погрозил кулаком:

– Только смотрите мне, без мордобоя!

Они остались вдвоем на краю стены. Каждый держал в руках по веревке. Было ясно, Петрович хотел их помирить. Оставалось выяснить этот вопрос между собой.

– Ну? – спросил Седой.

– Что «ну»?

– Как насчет третьего раунда?

– Не сейчас же.

– Нет, я вообще. Как ты?

– Там видно будет, – ответил Мирон.

Всю бригаду Петрович разделил на тройки – один внизу на стене, двое – наверху. Петрович бегал от тройки к тройке, поучал, покрикивал, следил, соблюдается ли страховка. Работа шла полным ходом. Корзины опускались вниз, быстро поднимались наверх. Ребята менялись местами.

Жбанков вылез наверх, потный, возбужденный, стал пить воду. Мирон привязал к себе веревку и, прежде чем скрыться, посмотрел Седому в глаза. Тот ухмыльнулся, играя страховочным концом. Жбанков привязал веревку к корзине.

– Ну ты бешеный, – сказал Седой. – Ты сегодня произвел впечатление. У тебя что, нервов нет?

– Кто бешеный? – тихо спросил Жбанков.

– Ладно, ладно. Не заводись. Дядя тебя хвалит, а ты…

– Кто бешеный?

– Да что ты к слову прицепился? Не подходи! На этой веревке жизнь висит!

Жбанков сорвал с Седого кепку и смазал его по лицу.

– Ладно тебе! Ты что? – оробел Седой.

Настало время обеда. Шумной толпой, с полными корзинами бригада спускалась по галечнику в лагерь. Мишка потянул носом, почувствовав аппетитный запах.

– Что это? Мясо, что ли?

Он первый вбежал в палатку и остолбенел.

– Ё-моё! – прошептал Мишка.

Стол был великолепен. Хлеб, вареная картошка, два ряда мисок и в каждой – по дымящейся тушке кайры.

Бригада ввалилась в палатку и тоже застыла.

Добродушное лицо Ивана и тонкий голос Феди:

– Пожалуйста, садитесь! Пожалуйста!

Шумное рассаживание, стук ложек, сосредоточенное поглощение пищи и через полчаса – стопка мисок, гора костей и яичной скорлупы.

Вечер. Но светло, как днем. Горит костер. Визжат гвозди. Это распечатывают ящики со стружкой. Стружку вытряхивают. Снова стелют. Стелют на дно пустого ящика. Ряд яиц, стружка, еще ряд яиц, опять стружка.

Иван с бревном на плече ходит по лагерю за Федей.

– Здесь, – говорит Федя.

Иван ставит бревно.

– Нет, лучше там, – показывает Федя.

Иван послушно взваливает бревно на плечо.

– Больше, больше стружки кладите, – ворчит Петрович. – Эй, с бревном! Вы чего?

– Календарь хотим сделать, – объяснил Федя. – Как у Робинзона, с зарубками!

– Вы что, маленькие? Делать вам нечего?

– Федя хочет, – сказал Иван.

Из палатки вышел Мишка. Он в трусах, в телогрейке, тонкие ноги в сапогах. Бежит к морю.

Мишкины штаны и рубашка болтались в воде, прижатые камнями. На берегу – на дощечке – лежали огрызки хлеба, сухари, обломки печенья – содержимое Мишкиной торбочки, выложенное на просушку.

На камнях одиноко сидел Жбанков и смотрел в море. Мишка собрал кусочки в торбочку, затянул, повесил на шею, подмигнул Жбанкову.

– На материк хочу привезти. Здесь жратвы – от пуза. А дома у меня пять сестренок. Всегда голодные. Ха-ха-ха!

Жбанков молчал.

– А я сегодня влип! Еще б немного – и искали бы меня в синем море! – Мишка выкручивал штаны. – На базаре попух! От веревки отвязался, дурак. Мешает она, сверху камни сыплются. С корзиной тоже таскаться не захотел. Хожу по карнизу, а яйца – в карманы, за пазуху, – Мишка бросил штаны, стал выкручивать рубашку. – И вдруг чувствую, под ногами зашевелилось. Падаю! Амба! Я – плюх к стене! Ё-моё! Течет по мне – яйца! Кое-как до веревки добрался. Посмотри, у меня нет седых волос?

Мишка подставил лохматую голову.

– Вали отсюда, – угрюмо сказал Жбанков.

– Ты что?

– Кому сказал!

– Я тебя развеселить хочу, а ты…

– Вали отсюда! Считаю до трех!

– Твой, что ли, берег?

– Раз!

– Я Седого позову!

– Два!

Мишка не стал испытывать судьбу, подхватил свои манатки – и деру. Отбежал на безопасное расстояние и крикнул:

– Псих! Стекла наелся!

Столб-календарь, врытый в гальку. На календаре несколько зарубок. Утро. Хрустит под сапогами галька. Бригада, нагруженная корзинами, веревками, уходит на базар.

На берегу Петрович с ребятами сталкивает в воду лодку. Седой несет бочку. На ней написано: «Береги воду». Прибежал Мишка с веслами, залез в лодку. Мирон принес еще одну бочку. Петрович передал в лодку винчестер, сунул Мирону коробку с патронами и сказал:

– Будешь старшим. Увидите избушку. Там рядом ручей. Ведра взяли?

– Взяли.

– Ну, с богом. Путем-дорогой.

Седой и Мирон – оба в рыбацких бахилах – зашли в воду, толкнули лодку и забрались в нее. Плеснули весла. Лодка стала удаляться.

Жбанков начал потрошить птицу, другой дежурный принялся чистить картошку. Петрович, покуривая трубку, наблюдал за ребятами. Вдруг заметил, что в куче битой птицы одна шевелит крылом, вертит головой.

Жбанков достал ее из кучи. Кайра распустила крылья. У нее была перебита лапа. Жбанков размахнулся, намереваясь разбить кайру о камень.

Петрович успел перехватить его руку.

– Чего? – обернулся Жбанков.

– Дай.

Петрович забрал птицу и пошел к палатке. Подобрал под ногой щепку. В палатке он смазал лапу кайры йодом. Потом стал обстругивать щепку. Вошел дежурный с кастрюлей начищенной картошки. Поставил ее на печь. Стал чиркать спичкой.

– Иди сюда, – позвал Петрович. – Держи.

Кайра лежала на столе. Петрович зубами откусил суровую нитку. Дежурный держал лапу кайры и щепку, обструганную наподобие лопаточки. Петрович наматывал нитку. Брюшко у птицы между лапками было почти совсем лысое.

– Что это она голая? – удивился пацан.

– Для детеныша своего на гнездо весь пух выщипала.

Когда все было кончено, птицу оставили в покое. Кайра вскрикнула, взмахнула крыльями и, припадая на протез, застучала по столу, пошла.

– Не выживет, – сказал дежурный.

– Знаю. А яичко свое, может, высидит.

Лодка с парусом приближалась к Новой земле. Уже ясно был виден берег, заваленный плавником и валунами, избушка.

– Кто это там? – Мишка показывал на берег. – Валька Бухвостов! Да это ж ребята из первой бригады!

Их тоже заметили. С берега послышался свист.

– Седой, роняй парус, – сказал Мирон.

Лодка заскребла днищем по камням недалеко от ручья. Мирон бросил якорь. Выбрались из лодки, взяли ведра и пошли на берег.

– Здорово, первая!

– Здорово, четвертая!

– Вы чего здесь?

– Дела!

– Какие дела? Тут же базара нет!

– Да мы тут склад заложили. Для моряков с погибших судов.

– Это что, ваша работа? – спросил Мирон.

– Ага. Но главное – аэродром строим.

– Ну да?! А мы-то яички из-под курочек собираем.

– Айда покурим, – пригласил Валька.

Старая промысловая избушка. На полке – консервы, спички, сигареты. Ребята лежали на нарах, курили. Мишка, конечно же, потрогал каждую банку. Консервы

– Не густо, – сказал Мишка. – Впятером из моря выйти – на один раз пожрать не хватит.

– А тут до Кармакул недалеко. Мы записку оставили, – объяснил Валька.

Седой блаженствовал, развалившись на нарах. И тут он услышал бульканье. Замер.

Мишка держал в руках пузатую бутылку с красивой заграничной наклейкой – бравый улыбающийся мужик в берете с бокалом в руке. Эту-то бутылку и взболтнул Мишка.

– Скотч виски, – прочитал Мишка.

– Врешь?! – вскочил Седой.

– Какой же склад без спиртного? – улыбнулся Валька.

– Братцы! – заорал Седой.

– Нет, – сказал Валька.

– Да брось ты! – не поверил Седой. – Что мы, в Артеке?

– Валька! – шепнул Мишка.

– Поставь, где взял!

– Валя, да что ты, ей-богу! Мирон, скажи!

– Нет, – твердо повторил Валька. – Я Андрею Ивановичу слово дал.

– Да, может, склад этот никому не пригодится! Братцы!

– Война не завтра кончится. Нет, Седой. Мы в Кармакулах видели двоих. Володька, скажи.

– Англичане. На берег вышли.

– Ну? – тускло спросил Седой.

– Страшное дело.

Седой сел, расстроенный.

…Потом они таскали воду из ручья. Ведра передавали в лодку по цепочке. Плавник уже погрузили. Седой увидел в стороне маленькую пепельную собачонку.

– Шарик! Шарик! – позвал Седой. – Братцы, собака!

– Где?

– Да вон! Вон!

Пепельный комок мелькнул и исчез.

– Да это же песец, – сказал Мирон. – Не узнали?

– Валька, до́ра! Дора идет!

– Это за нами, – сказал Валька.

Из-за мыса вышла большая моторная лодка – дора.

– Тоже склад делали, там, дальше.

Послышался свист. Это Мишка тащил какое-то бревно.

– Уже что-то нашел, – сказал Седой. – Ну и нюх!

Это было не бревно, а старинная ростра – часть форштевня древнего корабля в виде обнаженной женщины.

– В плавнике нашел! – крикнул Мишка.

– Гольфстрим работает.

– Да тут, если поискать…

Дора приближалась к берегу.

Рябухин напился воды. Кивнул на ростру.

– Это вы сохраните. Хорошая вещь для коллекции.

– Я нашел! – похвастался Мишка.

– Молодец! Ну как, Валя?

– Порядок. И дров накололи.

– Мирон, как там на базаре? Яйца не запарились?

– Пока нет. Хлеб кончается.

– Хлеб доставим. Больных нет?

– Да есть у нас один, – Мишка подмигнул Седому. – Все время до трех считает и пена изо рта.

– Кто такой? – спросил Рябухин.

– Да нет, Андрей Иванович, – сказал Мирон. – Врет он все.

– Ребята, вы с ним поосторожней. Это про Жбанкова, – сказал Валька, обращаясь к Рябухину. – Я его знаю. Соседи мы. Нервный он. В семье у него… В общем, на отца пришла похоронка.

– Подумаешь, похоронка, – обиделся Мишка. – И у меня отца убили. И у Федьки. Да у многих. Правильно, Седой?

– Тут дело такое… Мать его замуж выскочила. И башмаков не износив… – загадочно сказал Федя.

– A-a-a…

– Школу бросил. Из дома ушел.

– Мать его хлебом домой заманивала – ни в какую! В сарае у нас жил. На коленях перед ним валялась – хоть тресни! Ну тогда она его электрошнуром – вернулся. Кровать ихнюю сжег и снова ушел.

– Ну да!

– Точно говорю. Соседи.

– Ну, Жбан дает!

– Ладно, ребята, до встречи, – сказал Рябухин.

– До свидания, Андрей Иванович.

Рябухин и ребята из первой бригады прошли в дору. Мирон и Седой еще зачерпнули по ведру воды. Мишка столкнул ростру в воду и повел к лодке. Погрузились. Снялись со дна и пошли – сперва на веслах, потом поставили парус. Дора уходила вдоль берега на север.

Столб-календарь. На нем с десяток зарубок. Ночь. Свищет ветер. По небу летят сырые клочья тумана. Хлещет дождь. Палатка парусит, шевелится, как живая.

Ребята спят. Порывом ветра палатку сорвало с одной стороны, и она распахивается, как расстегнутый плащ. Еще порыв – брезент вздувается, хлопает на ветру и отлетает в сторону.

Дождь плясал по столу, поливал спящих.

Ребята проснулись растерянные, спросонья не понимая, что кричит им Петрович.

Корзины выметает из палатки, как мусор. Ребята вскакивают с топчанов, бегут за корзинами.

Могучий Иван натянул веревки, забил колья. Еще несколько ребят укрыли куском брезента ящики с яйцами.

Наконец палатка установлена, и все забираются под вымокшие одеяла. Жмутся друг к другу. Холодно. Совсем рядом слышен рев прибоя.

Зато какое наступило утро! Небо чистое, море ласковое, солнышко… Мокрая палатка дымится. И камни вокруг, и остатки дров, и деревянная фигура женщины – все исходит теплым парком.

Хрустит и осыпается галька под ногами. Ребята идут на базар. Отчаянно зевают – не выспались. А дежурные по лагерю тем временем отжимают промокшие одеяла, расстилают на воздухе для просушки.

Веревка цеплялась за выступы, сверху летели мелкие камни. Жбанков прижался к стене, переждал и отвязался от веревки. Поблизости он выбрал все яйца. Надо было спускаться пониже.

Набрав полную корзину, Жбанков привязал ее и дернул за веревку – сигнал к подъему. Посмотрел наверх и отпрянул – веревка падала на него.

Жбанков сделал неловкое движение и почувствовал, как под ногами зашевелились камни.

Он скользил вниз. Задел корзину, она качнулась, опрокинулась и полетела, уменьшилась и закачалась на воде плетеной тарелкой.

Жбанков закричал, но его не было слышно. Кайры, потревоженные падением корзины, летали около стены. Поднялся страшный гам. Жбанков повис на руках. Ногой нашаривал точку опоры. Нашел. Стал подтягиваться.

Страховщики Жбанкова – Седой и Мирон – пригрелись на солнышке и спали. Рядом стояли две корзины с яйцами. Дальше, на краю стены, Иван и Федя вытягивают снизу корзину. Еще дальше – другие тройки.

Над краем стены показались грязные пальцы, судорожно вцепившиеся в камень. Потом драные локти и наконец голова Жбанкова. Глаза круглые. Из-под шапки на лоб стекал пот.

– Спите, гады! – сипло крикнул Жбанков и рывком поднялся наверх. Его колотила дрожь, он тяжело дышал. До спавших было шагов пять. Это расстояние Жбанкову понадобилось для разбега. Он пнул Седого по заду. Тот поднял голову, но тут же получил в скулу, упал на Мирона. Тот проснулся.

– Спите, гады, да?! Спите!

Мирон и Седой вскочили и побежали. Жбанков за ними.

Вот и спуск в лагерь. Виноватые ринулись вниз.

– Э, глянь! – крикнул один дежурный.

– Жбан! Прячься! – крикнул второй.

Они нырнули в палатку. Жбанкова боялись.

Мимо календаря с зарубками, мимо палатки, мимо кучи дров Мирон и Седой выбежали на берег и остановились. Дальше бежать было некуда.

Жбанков успел добежать только до бочки с водой и тут увидел самолет, идущий прямо на него со стороны моря. Спереди у самолета забился огонек.

Закрывая головы руками, Седой и Мирон плюхнулись в воду. Жбанков упал на землю. Крылья с крестами пронеслись над ним, а из бочки вдруг полилась вода.

На базаре ребята тоже заметили самолет.

– Ваня! Самолет! – крикнул Федя.

Иван бросился на Федю, повалил его и накрыл своим телом. Рядом защелкали пули. Очередь пропорола корзину с яйцами. Ивана забрызгало.

Базар взревел и сорвался со скал.

Промчавшись над островом и всполошив базар, самолет разворачивался над морем, чтобы повторить атаку.

Мирон и Седой выскочили на берег. Они видели, как Жбанков упал возле бочки. Он все еще лежал там не шевелясь.

«Мессер» приближался.

– Жбан, ты как? – крикнул Седой.

Жбанков повернул голову, крикнул что-то свирепое, но его не было слышно. Он пальцем заткнул отверстие, пробитое пулей в бочке. Мирон и Седой упали на гальку. Застучал пулемет. Полетели осколки камней, щепа от ростры.

Петрович с несколькими ребятами прятался в скальной трещине. У кого-то из-под ноги выскользнул камень и по ледяному желобу умчался вниз, в море. Петрович стоял выше всех с веревкой в руках. За эту веревку держались пацаны.

– Мишка! – орал Петрович. – куда тебя черт понес?!

– Наш! Наш летит! – голос Мишки.

– Назад, Мишка!

– Наш! Наш!

– Ваня, смотри! – Федя показывал на море. Над морем шел воздушный бой. В разных концах острова – со скал и в лагере – ребята следили за боем.

«Мессер» задымил, вспыхнул и пошел вниз.

– Ура-а-а! Ура-а! – ликовали на острове.

От падающего самолета отделилась маленькая точка, распахнулся парашют.

Истребитель факелом врезался в море.

Вся бригада собралась на лагерной площадке. Возбужденные, потные, залепленные яичной скорлупой, ребята подняли страшный гвалт. Звенела гитара. Малышня висла на Иване, вызывая его бороться. Он добродушно терпел эти приставания. Петрович прибежал в лагерь последним.

– Живы? – кричал старик, спускаясь по галечнику. – Все живы?

– Всё в порядке, Петрович!

Бригадир снял шапку, вытер лоб, зорко посмотрел вокруг, пробормотал: «Слава тебе господи», мелко перекрестился.

– Дежурный!

– Я!

– Чаю!..

Мирон и Седой, голые, выкручивали свои штаны и тельняшки. Здесь, за ящиками с яйцами, и нашел их Жбанков. Его тяжелый взгляд заставил их замереть на месте.

– Жбан, нас двое. Учти! – попытался отшутиться Седой.

Жбанков сорвал с него мокрую кепку и закинул ее.

– Чтоб я еще с вами, гадами, на стену пошел, – никогда!

– Жбан, извини, – сказал Мирон. – На солнышке сморило.

Жбанков длинно сплюнул и пошел на берег.

Человек выбивался из сил, но плыл. Берег и избушка на берегу были уже совсем рядом. Ручей, откуда ребята брали воду, шумно бежал в море. Между камней возник песец, стал лакать воду. Насторожился. Исчез. Человек вышел на берег и рухнул на гальку. Он кашлял, его колотила дрожь. Посмотрел в сторону избушки – не выйдет ли кто? Достал пистолет. Никто не вышел. Человек встал и, шатаясь, побрел к избушке.

Это был немецкий летчик со сбитого «мессера». Летчик был молод, выглядел мальчиком. Он тоскливо оглядел безжизненный берег и скрылся в избушке.

В палатке вечером ребята забивали «козла». Седой открыл чемодан.

– Здравствуйте, мои курочки! – обратился он к фотографиям на крышке. – Это я, ваш мальчик, живой и здоровый!

Седой достал ножницы и зеркальце.

– Соскучились по своему морячку, а? Смотрите, как я зарос! Как я оборван и худ!

Ребята бросили домино, собрались вокруг Седого. Только Федя остался лежать на топчане, читал книжку. Ребята смотрят на фотографии. Они уже знают этих девушек по именам.

– Раечка лучше всех!

– А Катюша?

– А Лариса?

– Строгая.

– Раечка лучше. Смотри, какие ямочки на щеках!

– Хорошая улыбка.

– У Машеньки не хуже.

– Ямочек нет.

– Она же худенькая!

– Лариса строгая, но красивая.

– Если с нее снять очки, ничего.

– Братцы, только без этого! – сказал Седой, он подстригал свои усики. – Без этого! Что значит – снять очки? Не раздевайте девушку.

Федя гневно захлопнул книжку.

– Я что-нибудь не так сказал? А? – улыбнулся Седой.

Федя швырнул в него книжкой. Седой легко поймал ее, посмотрел на обложку.

– «Животный мир Арктики», – прочитал Седой. – Ну-ка, назови нам десять полярных животных на букву «мэ».

– Пожалуйста! Семь медведей и три моржа! – выпалил Федя.

Седой обиделся и захлопнул крышку чемодана.

– Седой! – попросили его. – Да не обращай ты внимания!

– Я что-то нервный стал. Могу по уху съездить. Он Ивана позовет. Драка будет. А мне в ноябре – на фронт.

– Никого я не позову! – крикнул Федя.

Ребята двинулись к нему. Мишка был впереди.

– С добрым утром, – передразнивал он Федю. – Спокойной ночи.

– Да, я привык здороваться по утрам. И чистить зубы! – приподнялся Федя.

– Темную ему! Темную!

На Федю набросили одеяло. Он отважно отбивался. И тут послышался низкий гудок.

– «Зубатка» пришла! «Зубатка»!

Все повалили из палатки. Каждый приход «Зубатки» был радостным событием для островитян. Мирон, пиливший бревно с Иваном, побежал на берег. Столкнул лодку на воду и на веслах пошел к тральщику.

– Мирон! – Седой свистнул. – Курева проси!

– И сладенького чего-нибудь! – крикнул Мишка.

Федя выскочил из палатки и, прижимая платок к носу, побежал по галечнику наверх. Иван заметил его, побежал за ним. Догнал.

– Кто это тебя? Кто?

– Оставь меня в покое! Я не нуждаюсь в твоем покровительстве!

Федя побежал выше. Иван растерялся.

От тральщика к острову шла шлюпка с продуктами. Когда лодки сблизились, Рябухин сложил руки рупором:

– Мирон! Это вас вчера обстреляли? Убитые? Раненые?

– Не-ет!

– А мы не знали, что и думать. Доктора взяли.

В шлюпке сидела девушка. У нее было детское личико. Девушка и была тот доктор, о котором говорил Рябухин.

Лодки разошлись.

Рябухин приподнял край брезента, которым был укрыт штабель ящиков с яйцами.

– Ого! Молодцы, ребята, постарались!

– Грузить будем? – спросил Петрович.

– Возьмем несколько ящиков.

– Что так?

– Для летчиков. Им хватит. Остальное – до каравана оставим. В Архангельске ждут.

– Завтра начнем кайру бить. Вот, тузлук приготовили, – старик кивнул на брезентовые чаны.

– Закуривай, Петрович, – Рябухин предложил папиpocy.

– Благодарствую. Я уж своей листовухи. – Старик достал кисет и трубку. – Как там, на фронтах?

– Прет фашист.

– А у нас тихо. Вчера только поволновались.

– Не скажи. Тут рядом, под боком, подводная лодка становище сожгла.

– Кармакулы?

– Дотла. Вошла в бухту и – зажигательными.

– Ну а там-то, на юге? Севастополь как?

– Сдали, отец. Сдали город.

Появление на острове девушки произвело сильное впечатление. И когда она пошла к палатке, табун островитян двинулся за ней.

Девушка обернулась, строго спросила:

– Вши есть?

– Есть! – ответили ей хором.

Девушка вошла в палатку.

Седой обернулся к ребятам, подмигнул – скройтесь, не мешайте.

Ребята остановились. Седой шмыгнул в палатку. Ребята облепили ее, заглядывая в целлулоидные окошки.

Девушка срывала с подушек наволочки и швыряла их на пол.

– Грязью позаросли! Разве это наволочки? На них картошку сажать можно!

– Доктор! – начал Седой.

– А полотенца! Господи!

– Доктор! – Седой расстегнул рубашку.

– Чего тебе?

– Послушайте меня!

– Говори.

– Нет, вы мне сердце послушайте.

– Что с твоим сердцем?

– Стучит!

Те, кто подсматривал за этой сценой, видели, как Седой что-то умоляюще шептал. Как доктор, приложив ухо к груди Седого, выслушивала его сердце.

Седой очень волновался. Ему ужас как хотелось поцеловать девушку. И он решился – чмокнул ее в макушку. Продолжая выслушивать, девушка сурово сказала:

– Не балуй!

Седой осмелел, крепко обнял девушку и стал целовать.

Потом те, кто подсматривал за этой сценой, увидели, как Седой был наказан за эту дерзость. Он выпал из палатки и на четвереньках попытался скрыться, но девушка не позволила.

– Куда пополз? А ну сюда! Живо!

Седой вернулся. Девушка бросала в бак наволочки и полотенца.

– Чего?

– Бери бак! Воду! Быстро!

Седой подчинился.

Девушка достала из кармана шинели машинку для стрижки и положила на стол. Эта рогатая машинка заставила подсматривающих рвануть от палатки. Седой выронил бак и выскочил наружу.

– Братцы! Стричь будут!

И вот – на веревках висят выстиранные наволочки и полотенца. Шлюпка, груженная ящиками, с Рябухиным и доктором уходит к «Зубатке». Ребята машут шапками и кепками. Все они острижены наголо. Девушка смеется. У нее чудесная улыбка.

Немецкий летчик колол дрова. С моря дул свежий ветер. Волны шумно набегали на берег. Гремел по камням ручей. Среди этих привычных звуков летчик различил другой, посторонний. Кто-то пел. Летчик бросил топор и выглянул из-за избушки.

К берегу шла лодка под парусом.

Немец поскреб светлую щетину, соображая, что делать дальше. Бросился в избушку и тотчас вернулся. В руках у него был пистолет и две банки консервов. Пригибаясь, скрылся среди камней. Оттуда он видел, как лодка подошла к ручью. Трое спрыгнули в воду и пошли на берег. Один из них сразу припустил к избушке.

– Седой, ты чего? – крикнул Мирон.

– Забыл, что ли? – усмехнулся Мишка. – Скотч виски!

– Седо-ой! Не трожь! – Мирон бросил ведро и тоже побежал к избушке. Мишка за ним.

Они подбежали в тот момент, когда расстроенный Седой уже вышел из избушки с пустой бутылкой и с досады шарахнул ее об камни.

– Опоздали, – мрачно сказал Седой. – Кто-то был.

– А ты говорил, склад не пригодится.

Немецкий летчик видел, как двое, постарше, наливали воду в бочки, а третий, поменьше ростом, таскал в лодку плавник. Пришельцы торопились. Волна становилась злее, ветер окреп, лодку здорово раскачивало. Ребята вымокли.

Летчик видел, как двое старших забрались в лодку и один из них свистнул и что-то крикнул. Звали младшего. Этот третий бежал к лодке, волоча по гальке что-то мокрое. Летчик узнал свой парашют, выброшенный на берег морем.

– Братцы! – Мишка по воде бежал к лодке. – Гля, немецкий!

– Везет салаге! – крикнул Седой.

– Помните, выпрыгнул? – Мишка перелезал через борт.

– Сейчас его рыбки доедают. – Седой помог втащить парашют.

Мирон поднимал якорь, Седой бросил парашют на дно лодки, спросил:

– Что ты с ним делать-то будешь?

– Как что? Он же шелковый! Сестренкам на юбки. А стропы на фитили для коптилок загнать можно.

Потом летчик видел, как двое сели на весла и лодка медленно стала отходить. Но первая же большая волна отбросила ее к берегу. Вода выплескивалась из бочек. Мишка нервничал. Сперва он терпел, глядя на усилия товарищей выгнать лодку в море. Потом захныкал.

– Братцы, вернемся! Я боюсь!

– Да заткнись ты!

– Братцы!..

Мирон и Седой гребли что есть мочи. Но лодка почти не трогалась с места.

– Мирон, пожалуйста! – просил Мишка. – Останемся! Мирон!

– Чтоб я еще раз взял тебя – никогда!

– Седой! – стал искать союзника Мишка. – Ну Седой! Потонем!

– Мирон, ну к черту! – дрогнул Седой. – Перевернемся!

– Заткнитесь оба! – заорал Мирон. – Работать! Работать!

На острове Петрович из-под руки смотрел в море. Лодки не было видно. Вдали, за хаосом волн, чернела Новая Земля. Ветер трепал край брезента, накрывавший высокий штабель ящиков с яйцами. Петрович подошел, взял конец веревки, стал устраивать так, чтобы не хлопало по ящикам. Пошел в палатку.

Бригада ужинала. При появлении старика все на секунду перестали греметь ложками. Поняли, что лодки нет. Петрович присел к столу. Дежурный поставил перед ним тарелку. Петрович отодвинул ее. Достал часы с множеством крышек. Слышно было, как волна шумно набегала на берег.

– Шелоник – на море разбойник, – вздохнул старик.

Иван и Федя стояли на «крыше» острова, всматривались в море. По галечнику поднялся Петрович. Здесь ветер был крепче, чем внизу.

– Стар стал… Пых не могу перевести, – задыхался старик. – Жаль, дров нет… Мы бы маячок зажгли… Где же они, сердешные?

Старик промолчал. Федя что-то шепнул Ивану. Тот кивнул. Оба побежали вниз. Петрович остался наверху.

Иван и Федя вынесли из палатки топчан и в два топора быстро разнесли его на дрова. Взяли доски под мышки, понесли наверх. И вот уже горит костер.

На Новой Земле.

Лодку выбросило на берег. Как ни старался Мирон, ничего не получилось. Ребята заночевали в избушке. Седой похрапывал. На веревке сушились их свитера и штаны. Возле печки стояли сапоги.

А летчик бегал между скал, хлопал себя по плечам, согревался, как мог. Ему негде было спать этой ночью. Шелоник раскачал море. Рокот волн сводил с ума. Летчик сел и зажал уши ладонями.

Рано утром Петрович сидел у палатки и распутывал рыбацкую сеть. Прислушивался. Потом поднялся и посмотрел на море.

Лодка шла к острову. Слава богу, живы. Петрович бросил сеть и пошел в палатку. Ребята еще спали. Петрович скинул сапоги, лег на свой топчан, гаркнул:

– Подъем! – и с головой накрылся одеялом.

Столб-календарь. Множество зарубок. Хрустит под сапогами галька. Стрелки уходят на скалы бить кайру.

Шлюпочная команда пошла к базару водой. Ребята в шлюпке, как настоящие промысловики, в рыбацких бахилах и брезентовых робах.

Жизнь на птичьем базаре изменилась. Появились птенцы. Белоснежные – у чаек и с черной спиной – у кайр. Наглые чайки отбирают у кайр, возвращающихся с моря, добычу. Разбой! Драки!

Птенцы пищат, раскрывают клювы, ждут родителей. А то вдруг срывается птенец со скалы, падает в воду! Что тут начинается! Не менее сотни кайр оцепляют птенца полукругом и устрашающими криками, хлопаньем крыльев гонят его к берегу. Перепуганный птенец гребет во все лопатки, а кайры не отстают, пока он не окажется на суше.

Но вот захлопали первые выстрелы. У стрелков довольно опасная работа. Руки заняты оружием, а стоять приходится на головокружительной высоте. Внизу качается на волнах скорлупка шлюпки. Хлопают выстрелы.

– Правая – табань… Греби прямо, – командовал Мирон. – Левая – табань… Левая, кому говорю!.. Оба назад…

На волнах покачивалось множество подстреленных птиц. Их подбирали в лодку. Скоро она наполнилась почти до краев. Гребцы налегают на весла.

У стрелков перерыв. Седой по карнизу пробирается поближе к Мишке и Ивану. Мишка лежит с закрытыми глазами.

– Ну ты, лысый, – зовет Седой, – спишь, что ли?

– Думаю, – отвечает Мишка.

– Он думает! Мыслитель! – Седой подмигнул Ивану.

– Не мешай!

– Поди, не можешь забыть, как мы чуть не гробанулись? – Седой поворачивается к Ивану и передразнивает Мишку: «Миро-он, вернемся! Ой, братцы, боюсь!» Ну и намучились мы с ним.

– Мне рисковать нельзя, – не обиделся Мишка.

– Ему нельзя! Это чем же ты такой особенный?

– У меня иждивенцев полон дом.

– Видал кормильца? Дунь – и в море упадет.

– Иван, – приподнялся Мишка.

– Hy?

– У тебя невеста есть?

– Ха! Так вот о чем он думает! – оживился Седой.

– Да погоди ты, трепло!

– А что? – спрашивает Иван.

– Хочешь жениться? – выпалил Мишка.

– Мне ж скоро на фронт. А на ком?

– Да на Верке нашей!

– Вот это я понимаю! Вот это сват! Во дает! Кстати, а почему ты мне Верку не сватаешь? – притворно обиделся Седой.

– Да пошел ты… А, Иван?

Иван расплылся в смущенной улыбке.

– Верка девушка работящая, все умеет: пошить, постирать, приготовить, – говорил Мишка. – Иван, я серьезно. Ты на фронт уйдешь, она тебя ждать будет. И тебе хорошо, и нам с матерью легче. А, Иван?

– Я что… Мне Вера по душе… Боюсь, тятя ругать будет.

– Тятьку твоего я на себя беру. Уломаю, – сказал Мишка уверенно.

– Да вы что, спятили? – искренне удивился Седой. – О чем вы толкуете? А как же Верка? Может, она на него и смотреть не захочет, на мурло такое! Про любовь забыли! Ослы!

Иван часто заморгал, растерялся.

– Действительно…

Мишка посмотрел на Ивана и твердо сказал:

– Полюбит. Я давно к тебе присматриваюсь.

В лагере работала другая команда – шкерщики. Из палатки был вынесен стол. Работа шла конвейером: одни снимали шкурку, потрошили, другие промывали тушку и укладывали в брезентовые чаны с крепким тузлуком – соляным раствором, сохраняющим мясо птицы.

Работа не трудная, но грязная. Федя с трудом сдерживал тошноту, подступающую к горлу. Не выдержал, бросил нож и пошел прочь. Его проводили глазами.

Угрюмый Жбанков достал из кучи битой птицы кайру и заметил, что у той одна нога деревянная, в виде лопаточки. Другой нашел бы в этом повод для разговора. Жбанков промолчал. Сделал, где надо, надрезы, содрал шкуру, выпотрошил и перебросил дальше. Кайра попала к Петровичу. Старик покосился на Жбанкова, оторвал лопаточку, выкинул, промыл тушку и бросил ее в чан. Туда же летят и другие тушки.

Перископ рассекает воду, как акулий плавник. Вот с линзы сбежала вода. Перископ, медленно поворачиваясь, обшаривает пустынное море и натыкается на судно. Это – «Зубатка».

Перископ режет воду и скрывается. Подводная лодка устремляется к тральщику.

В капитанской каюте «Зубатки» двое – Ларин и Рябухин. Они расставляют фигуры на шахматной доске. Рябухин протягивает два сжатых кулака. Ларин показывает на левую руку. Рябухин разжимает ладонь. Ларину выпало играть белыми. Продолжают расставлять фигуры.

Страшной силы удар потряс судно. Шахматные фигуры взлетели и стали медленно падать.

Снова с линзы перископа сбежала вода, и стало видно – «Зубатка» тонет. Огонь, дым, клубы пара. Все это происходит в тишине, поскольку наблюдается из подводной лодки.

Сквозь перископ видно, как с накренившегося судна спускается шлюпка, бросают спасательные круги, люди прыгают за борт. Корма вздыбилась, тральщик встал вертикально и стал уходить, тонул.

И сразу – звук. Это звук огромной воронки. Булькая и чмокая, она засасывает все, что попадает в ее жерло.

Люди плавали в воде, держась за спасательные пояса и обломки судна, звали на помощь.

Посреди этого бедствия всплыла черная туша немецкой субмарины. Открылся люк. Фашисты вышли на палубу. Один, с бумажкой на щеке – порезался при бритье, – пальцем подманивал шлюпку и что-то говорил, одно и то же слово. Как будто подзывал кур. Смеялся. Из рубки передавали автоматы.

Потом сверкнул огонь, и началось истребление. Одна из шлюпок, пробитая пулями, стала тонуть. Матросы прыгали в воду, их расстреливали.

Третья была значительно в стороне.

Стрельба затихла. Захлопнулся люк. Подводная лодка двинулась вперед и погрузилась в воду на перископную глубину. Снова акулий плавник рассекает воду. Уходит.

Матросы в уцелевшей шлюпке поднялись. Один остался лежать. Лицо было в воде. Его перевернули. Это была девушка – доктор.

Пошли на веслах к месту бойни. В воде плавали спасательные круги, ящики, обломки судна. На одном из кругов нашли раненого Рябухина. Его подобрали.

Шторм. Волны пушечными ударами разбиваются о скалы. Мирон всматривается в горизонт. Ветер рвет бушлат и волосы.

Там, где когда-то лежали бревна и где обычно пилили и кололи плавник, Жбанков и Мишка подбирают щепки. Уже несколько дней погода не дает сходить на Новую Землю.

Возле палатки двое наклоняют бочку. Седой держит кастрюлю. Она наполняется до половины. Это последняя вода. Седой несет кастрюлю в палатку.

На столе последняя буханка хлеба. Петрович режет ее – сперва вдоль, потом каждую половину – на тонкие ломтики.

Шторм.

Столб-календарь. Зарубок прибавилось. Звенит пила.

Ребята распиливают ростру. Хорошая была вещь для коллекции. Потом, когда ростра стала несколькими чурбаками, стали пилить и самые козлы. Дрова уносят в палатку. Раскачивается и жмется к скале пустой гамак, сделанный из парашюта.

Шторм.

В скальную трещину с ледяным желобом опускается ведро на веревке. Падает другая веревка. В трещину спускается Иван. За поясом у него топор. Рубит лед. Ветер здесь не свищет, а ревет.

Наверху Седой, Мирон и Федя страхуют Ивана. Мишка и Жбанков вытаскивают ведро со льдом. Пересыпают в корзину. Ведро снова отправляется вниз. Руки страховщиков заняты веревкой, поэтому Мишка каждому сует в рот по куску льда.

Шторм.

Кастрюля со льдом ставится на печь. Ребята греют руки, жмутся к печи. Петрович приносит полную шапку яиц. Мирон шурует в печке. Петрович запускает яйца в кастрюлю. Из палатки выкидывают топчан, еще один и еще. Стучат топоры.

И вот уже дежурный сметает со стола яичную скорлупу. Петрович из чайника разливает воду по кружкам. Каждый получает небольшую порцию. Мишка, поколебавшись, расстегивает рубашку. Достает свою торбочку и высыпает на стол ее содержимое: сухари, надкусанные и зачерствелые куски хлеба, обломки печенья. Седой поощрительно треплет его по затылку.

Шторм.

В море туман, но тихо. Одинокая лодка со стороны кажется пустой. Но в лодке есть люди. Их пятеро. Они лежат – заросшие, худые, потерявшие надежду на спасение. Рябухин банкой выливает воду за борт. По временам он засыпает. Потом банка снова скребет по дну. Рябухин вглядывается в туман. Шепчет:

– Ребята! Ребята!..

На глазах Рябухина слезы. Он видит судно, чернеющее в тумане. Ракета с шипением уходит в воздух, вспыхивает. Все пятеро кричат хриплыми, сорванными голосами.

На Новой Земле, в глубине острова, залегли сырые перины тумана. Берег был оторочен пеной отбушевавшегося моря.

В избушке оборванный, худой, заросший летчик ощипывает чайку. Другой пищи у него не было. Прислушался, замер. Привычно шумел ручей. Но был еще какой-то звук – посторонний.

Летчик выглянул в море. Ничего, кроме тумана. Хотел вернуться в избушку. И тут увидел лодку. В густом тумане она приближалась к берегу.

Лодка, как обычно, шла за водой и плавником. Мирон правил кормовым веслом. Рядом с ним сидел Федя, закутанный в одеяло. На веслах – Иван и Седой.

Лодка заскребла днищем. Иван бросил якорь. Мирон и Седой, подтянув голенища бахил, спрыгнули в воду. Взяли ведра и пошли к ручью. У Феди не было бахил. Иван понес его на руках.

На мелководье Мирон и Седой побежали. Скорей – пить! Пить! Губы у всех запекались черной корочкой. Наконец-то вода, вволю. Они лежали на камнях и пили, хлебая воду из горстей.

На брезенте, накрывающем ящики с яйцами, выпал водяной конденсат. Пошевеливая брезент, ребята сгоняют белые водяные шарики к центру. Теперь надо собрать эту лужицу. Петрович протягивает руку. Ему подают кружку…

Мишка пнул сапогом по камню. Он был сердит.

– И главное, кого взяли – Федьку!

– Перестань! – прикрикнул Петрович.

– Им, конечно, Иван был нужен, – не унимался Мишка. – А где Иван, там и Федька!

– Уймешься ты, сорока! – повернулся Петрович. – Ты лучше вот что – возьми чайник или кастрюлю и дуй на тот конец острова. А ты, – сказал старик другому, – туда. Туман-то какой. Как бы ребята на обратном пути мимо дома не промахнулись. И камнем, камнем по кастрюле-то. Поняли? Шуму побольше. Глотните вот.

Мишка пригубил немного воды из кружки. За ним ревниво следили – сколько выпьет.

На Новой Земле, пока старшие ребята грузили в воду плавник, Федя бродил по берегу, надеясь найти какой-нибудь сувенир, выброшенный морем. Среди сухого, как порох, плавника ему попадались пустые ящики, бутылки незнакомой формы, даже ствол пальмы с живыми листьями.

Мирон был в лодке. Седой подгонял к лодке бревно. Иван тоже с бревном на плече вошел в воду.

– Эй ты, жених! – крикнул ему Седой. – Зови Федьку!

– Ща-ас! Он там нашел что-то!

Федя зубами развязывал бечевку на каком-то мешке, выброшенном морем. Летчик из завала плавника следил за ним. Точнее, его интересовало, что это за мешок. С чем?

Наконец Федя справился с бечевкой. В мешке было что-то вроде застывшего теста, твердая корочка. Федя раскопал корочку, запустил руку поглубже и вытащил горсть белой муки.

– Мука! – прошептал Федя.

Он обрадовался находке и с горстью муки побежал к ребятам.

– Мука! Я нашел мешок муки!

Летчик сообразил, что мешок могут увезти, и, забыв про осторожность, выскочил наперерез мальчику. Федя увидел незнакомца и машинально, по привычке поздоровался:

– Здравствуйте!

И тут увидел лицо незнакомца и палку в его руке. Федя заорал, защищая голову руками.

Иван бросил бревно в воду, побежал на берег. За ним – Мирон и Седой.

А в это время Мишка с напарником расположились на дальнем конце острова. Здесь, как и в лагере, узкий галечник спускался к ровной площадке на берегу.

– Э-ге-гей! – кричал Мишка.

Они стучали камнями по чайнику и кастрюле.

– Э-эй!

Перестали стучать. Мишка достал из кармана кусок льда, откусил и отдал половину товарищу.

– Тихо? Слышишь?

– Чо?

– Вроде шум.

– Э-э-эй!

И они застучали снова.

За стеной тумана они не могли видеть, как всплыла субмарина. Та самая, что потопила «Зубатку». Открылся люк. Показалась одна голова, потом другая. Это был веселый немец с бумажной нашлепкой на щеке. Он снова порезался при бритье. Немцы вслушивались в звяканье на берегу.

Ребята перестали стучать.

– Вроде тихо? – неуверенно сказал Мишка.

– Может, показалось?

На берег набежала волна и зашипела на гальке. Волна от всплывшей лодки.

– Чо это вдруг плеснуло? – Мишка посмотрел на товарища.

– «Зубатка» прошла? – предположил тот, вглядываясь в туман.

– Она с гудком.

Еще не видимые для ребят, трое в резиновой лодке гребли к берегу. Они шли на стук камня по какому-то металлическому предмету.

Мишка и его напарник бегут к лагерю. Оглядываются. Исчезают в тумане. С противоположной стороны – сперва только туман. Долго. Потом возникают очертания трех фигур. Фашисты.

В лагере.

– Петрович! Петрович!

Крики встревожили старика. Из палатки выглянули ребята.

Мишка с напарником бегом спускались к лагерю. Подбежали.

– Петрович! Немцы!

– Ну да!

– Ей-бо! Мы стучим, да? – задыхался Мишка. – Вдруг видим, лодка!

– И кричат… не по-нашему!

– Ага! Ищут вроде кого-то!

– Трое!

Старик растерялся. Все смотрели на него.

– Кого бы им искать? А? Вы вот что, давайте все на базар, на скалы. Стой! Назад! Поразобьетесь там! Лучше так: бегите наверх и там – врассыпную, за камни ложитесь! Даст бог, в тумане не заметят! Давайте!

Ребята побежали.

– А ты, Петрович? – спросил Мишка.

– Беги! Беги!

Ребята, поднявшись по галечнику, повернули назад.

– Что? Что? – закричал Петрович.

– Идут! Не успели!

На Новой Земле.

Летчик затащил мешок с мукой за камень. Перебежал в другое место. Выстрелил.

Мирон и Седой крались за ним. Наткнулись на мешок.

– Смотри, отсыпал половину, – сказал Седой. – Тяжеловато таскать.

– У меня осталось два патрона.

– Что делать будем? Как нам его?

– Вон он! Смотри!

Они побежали.

Иван уже перевязал голову Феди своей разорванной рубашкой, перетащил его под завал плавника, а сейчас подсовывал под Федю свою телогрейку. Грохнул выстрел. И сразу – второй.

Повязка набухла. Иван подставил ладонь. Он растерялся, не знал, что делать с этой горстью крови. Стряхнул ее, зажал Федино ухо. Всхлипнул.

– Ваня, ты что?

– Да, а что я твоей матери скажу?

– Мы… соврем ей… надо придумать.

– Да, соврешь тут.

Немец с автоматом заглянул в палатку. Ребята лежали на топчанах и притворялись, что спят. Так велел им Петрович. Немец откинул одеяло. Под ним лежал Мишка.

Жбанков прятался под брезентом, накрывшим ящики с яйцами. Отсюда он видел Петровича и второго немца, в черном бушлате с нашивками.

Немец вышел из палатки и что-то сказал этому, в черном. Тот спросил у Петровича по-русски:

– Что здесь делают дети?

– Отдыхают. Каникулы у них, – ответил Петрович.

Третий немец, который шарил по лагерю, едва видимый в тумане, что-то крикнул. Немец в черном ответил ему и повернулся к Петровичу.

– Ты говоришь, не видел летчика?

– Никак нет.

– Здесь его не было?

– Нет.

– А это что?

Веселый немец с бумажной нашлепкой вышел из тумана, волоча что-то по гальке. Черный вопросительно смотрел на старика. Петрович вгляделся и узнал Мишкин гамак, сделанный из немецкого парашюта.

– Море вынесло.

– А летчик?

– Долго ли, утоп.

– Что это?

– Утонул. Буль-буль-буль.

Пришельцы посовещались и, похоже, собрались уходить. Уже свернули парашют. Но тут веселый сказал что-то своим, те остановились. Веселый подошел к ящикам, снял пилотку и стал накладывать в нее яйца. При этом он перебрасывался словами с двумя другими.

– Положь на место, гад!

Веселый от неожиданности выронил пилотку. Он видел перед собой лицо, искаженное яростью. Это был Жбанков.

– Считаю до трех.

– Молчи! Молчи, дурак! – подбежал Петрович. – Больной он! Не в себе! – крикнул Петрович немцам. – Вы не думайте, больной он! – ударил Жбанкова по лицу, бросил на гальку, навалился сверху. – Глупый он, поврежденный! – Петрович зажимал Жбанкову рот.

Веселый был взбешен тем, что его пилотка была испачкана расколовшимися яйцами, и швырял в этих двоих, лежащих на земле, яйца. Брал из ящика и кидал с размаху.

Двое других двинулись по галечнику вверх. Тот, что в черном, раздраженно махнул рукой – пойдем, мол, хватит. Но веселый как с цепи сорвался. Поднатужился и сбросил на землю верхний ящик. Из него сразу потекло. Спихнул еще один. Прыгнул на третий, проломил тонкие дощечки, под сапогами захрустело, зачавкало. Навалился плечом, желая свалить целый штабель ящиков.

– А вот этого не надо было делать, – укорял Петрович, залитый яйцами. Он еще держал Жбанкова. – Не надо. Перестань. Нехорошо это.

– Дед! Убей его! Убей! – визжал Жбанков. Петрович снова ударил Жбанкова и зажал ему рот ладонью.

Веселый свалил еще несколько ящиков.

– Да что ты делаешь, изверг! Перестань! Понервничал – и будет, довольно! – старик поднялся. – За это у нас по морде бьют! Не для тебя напасено!

Веселый прыгал на ящиках.

Старик взял его за ворот, повернул к себе и врезал так, что тот сунулся в грязное месиво. Старик рванул брезент и накрыл Жбанкова. Фашист повернул измазанное лицо. Старик ударил по нему кулаком. Выхватил нож из ножен.

Сзади застучал автомат.

Петрович дернулся, напряг лицо от боли, показывая ровные, крепкие зубы, и упал. Его прожженная очередью телогрейка дымилась на спине.

Перепуганные ребята лежали на топчанах в палатке. Они слышали, как фашисты ругались. И еще слышно было, как валились ящики, трещали под сапогами доски, хрустело и чавкало.

– Пить, Ваня, – просил Федя. – Пить хочу.

– А можно?

– Можно.

Иван, пригибаясь, побежал в сторону ручья.

Мирон и Седой прятались в камнях. Седой, наморщив лоб, загибал пальцы, подсчитывал.

– Ты чего? – спросил Мирон.

– Считаю его выстрелы. Сколько у него может быть в обойме?

– А может, у него запасная есть?

– Тихо! Слышишь?

– Ага! Там!

– Айда!

Летчик пил воду из ручья и закашлялся. Этот кашель и услышали ребята. Иван тоже услышал кашель, но совсем близко. Выше по ручью, за камнем, стоял летчик, едва различимый в тумане.

Иван пополз к камню.

Напившись, летчик ступил в воду, намереваясь перейти на другую сторону ручья. Он пятился, вглядываясь в сторону избушки. Валун наполовину лежал в воде. Иван внезапно выскочил из-за камня, набросился на летчика, и они стали бороться, поднимая брызги. Летчик в первую секунду от удара Ивана выронил пистолет и хотел нашарить его в ледяной воде, но Иван вытащил немца на берег.

Мирон и Седой появились из тумана и увидели обыкновенную драку. Иван метелил летчика, тот сопротивлялся, но, увидев еще двоих, сразу сник, повалился на землю, защищая голову руками. Мирон и Седой подбежали.

– Упорный, гад! – тяжело дыша, сказал Иван. Он ссадил руку и отсасывал кровь.

– Где эта штука, из которой он стрелял? – спросил Мирон.

– Там, – кивнул Иван в сторону ручья. – Сейчас найду.

Иван пошел к валуну.

Летчик достал грязный платок и приложил к носу.

– Так вот кто нашу виску выпил! Нашу скотч виску! Ах ты сволочь! – Седой выдал немцу хорошую плюху. Тот повалился на бок. – Вставай, падаль! Вставай, гад!

Появился Иван.

– Ребята, да бросьте вы.

– А с ним что?

– Как что? Он же пленный, – сказал Иван и побежал к Феде.

Иван перенес Федю в лодку, устроил на корме, закрыл одеялом.

Из тумана вышли Седой, Мирон и немец. Они несли мешок с мукой. Приблизились. Федя внимательно смотрел на летчика.

– Никаких признаков зверя… Обыкновенный… Удивительно, – сказал Федя. – По-моему, он замерз… Палкой по голове… Интересно, извинится он передо мной или нет?

Мешок свалили на дно лодки. Иван помог немцу перелезть через борт. Тот осмотрелся и сел рядом с Федей. Глаза их встретились.

Немец увидел во взгляде мальчика недетскую усталость и спокойствие. Федя увидел во взгляде соседа изумление и вопрос.

Мирон с Седым сталкивали лодку с камней. Иван вставлял весла в гнезда для уключин. Немец увидел шапку с вареными яйцами, сглотнул и отвернулся. Его худое заросшее лицо сделалось скорбным. Он не хотел смотреть на пищу из гордости, но не смотреть было выше его сил.

– Вы летчик? – спросил Федя по-немецки.

Немец живо обернулся к Феде и торопливо заговорил. Он о чем-то спрашивал. Ребята влезли в лодку и уставились на заговорившего немца.

– Что он сказал? – спросил Мирон.

– Он удивляется, как мы можем здесь жить.

– Что он имеет в виду? – не понял Седой.

– Арктику.

– Скажи ему, мы у себя дома, – заметил Иван, усаживаясь на банку и берясь за весло.

Седой тоже сел и поплевал на ладони.

– Братцы, стойте, – сказал Мирон. – Я подумал, нельзя его на остров.

– Почему? – удивился Иван.

– Жбан убьет его.

– Точно, – согласился Седой. – Это точно.

Летчик забеспокоился. Вопросительно посмотрел на Федю.

– Вот что, оставим его здесь, – решил Мирон. – Куда он отсюда денется, верно? Придет «Зубатка», его возьмут. Согласны?

Седой повернулся к летчику:

– Мотай отсюда! Быстро!

– Федя, скажи ему.

Федя перевел.

Летчик заговорил, умоляюще глядя на ребят.

– Чо он заскулил?

– Я не очень понял. По-моему, он просит взять его. Говорит, умрет с голоду.

Седой встал и закричал:

– Вали отсюда! Ну!

В руках у Седого было весло. Немец подчинился, выпрыгнул за борт и пошел на берег, понуро опустив голову. Потом достал что-то из кармана, обернулся и закричал. В руках у него была спичечная коробка.

– Спички просит, – сказал Федя.

Седой колебался, достал свою коробку, вынул несколько спичек и протянул немцу. Тот осторожно взял их. Седой пригрозил ему пальцем:

– Только уговор: отсюда – никуда!

Весла ударили по воде. Лодка стала удаляться и скоро скрылась в тумане.

Летит земля вперемешку с галькой. Ребята действовали единственной лопатой и мисками. Рыли могилу для Петровича. Потные, худые, оборванные, они делали это недетское дело.

Старик лежал, укрытый брезентом. Жбанков неподвижно сидел рядом. Он был весь в засохших яичных подтеках и скорлупе.

Трагическая гибель Петровича, невольным виновником которой был он, Жбанков, потрясла его.

Рядом несколько ребят рылись в груде поломанных ящиков, выбирая уцелевшие яйца. Жбанкова они не трогали и не обращались к нему, понимая его состояние. Яйца складывали в корзину. Уцелевших было немного. Со стороны моря, из тумана послышался свист.

Ребята обернулись к морю.

Мишка стал камнем стучать в миску, которой рыл место для могилы. К нему присоединились еще несколько ребят. Молча, с угрюмой сосредоточенностью они стучали по мискам, чтобы ребята на лодке вышли точно к лагерю. В тумане послышался смех. В лодке радовались возвращению домой. Ведь они пришли с водой, с дровами и мешком муки. И не только с этим – им было что порассказать.

Жбанков сидел возле Петровича, окаменев. Он ничего не слышал и ни на что не реагировал. Он видел ребят, вот они вернулись – Мирон, Седой, Федя с перевязанной головой, Иван. Видел и оставался равнодушен.

Вот подошел Мирон, приподнял край брезента, посмотрел в лицо мертвого старика. Потом он что-то сказал Седому, повернулся к Ивану – и вдруг они побежали на берег, столкнули лодку на воду, забрались в нее, начали бешено грести в море. Федя что-то рассказывал обступившим его ребятам…

Потом Жбанкову протягивали кружку воды. Он никак не мог понять, что с ней делать. Мишка зачем-то шлепал его по щеке, показывал – попей. Жбанков поднес кружку к запекшимся губам, сделал несколько глотков. И наконец оцепенение оставило его…

Жбанков заплакал, и вместе со слезами пришло горькое облегчение. Его ожесточившаяся и заледеневшая за год войны душа, делавшая его таким бесстрашным и суровым, стала оттаивать. Он плакал, как обыкновенный ребенок.

И постепенно к нему вернулось понимание реальности. Он услышал звон пилы.

Спиливают столб-календарь, он падает. Стучат топоры. Из столба сооружают крест. Петровича, завернутого в брезент, погружают в могилу. На гальке остались лежать старинные карманные часы и трубка старика. И спустя немного – шум осыпающейся гальки и земли, скрежет лопаты и мисок.

Лодка приближалась к Новой Земле.

Иван и Седой с лицами, залитыми потом, мощно гребли к берегу. Они возвращались на Новую Землю, чтобы отомстить за Петровича. Лодка скрывается в тумане.

Потом возникает снова, уже видимая с берега.

Летчик грелся у костра и, увидев лодку, обрадовался. Размахивая рубашкой и крича, он побежал на берег.

Немец подбежал к воде и остановился как вкопанный.

Ствол винчестера смотрел прямо на него.

Летчик не двигался. Он остро чувствовал, что стоит ему побежать – и тогда выстрел неминуем.

Прошло еще мгновение. Иван опустил ствол.

– Не могу… Он же смотрит…

Летчик вытер пот со лба. Он ждал, что будет дальше.

А дальше – плеснула вода под веслами, и лодка стала медленно разворачиваться. Они уходили, они оставляли его одного.

Этого немец испугался едва ли не больше, чем смерти. Он двинулся вперед и закричал. Он просил взять его с собой.

Но лодка скрылась.

И еще долго в тумане слышались крики летчика.

Лагеря больше нет. Палатка снята. Имущество увезено на военный корабль, который подобрал Рябухина и его товарищей. Здесь, на палубе корабля, стоят ребята из других бригад.

Школьная экспедиция, закончив промысел, собиралась домой, в Архангельск.

Военные моряки и ребята смотрят на берег, где еще оставалась четвертая бригада.

Вся бригада и начальник экспедиции Рябухин в скорбном молчании стоят у могилы старика. Крест, сделанный из бывшего календаря, так и остался с зарубками, их не стесали.

На дощечке имя – Петрович. Хлюпают «мелкашки», бахает винчестер.

Все корзины были осторожно погружены в лодку. Потом плеснули весла, и обе лодки пошли в сторону корабля. Ребята смотрят на берег. Здесь, на этих угрюмых скалах, случилось главное – их приобщение к мужеству.

Мощно вспенил воду винт. Тишину разорвал гудок. Корабль салютовал могиле старика. Птичий базар сорвался со скал. Хлопанье крыльев и крик стаи сливаются в могучий рев.

Как учится летать птенец, родившийся в Арктике? Он расправляет слабые крылышки и нерешительно топчется на краю бездны. Страшно. Мать сердится, кричит. Подталкивает малыша. И тогда он бросается вниз. И обнаруживает, что воздух упруг, а он крылат. И что мать не зря высидела его на скале. Для первого полета нужна высота.