Мой рассказ приближается к концу, и этот конец был таким удивительным, что теперь у нас все по-другому. Нашу жизнь как будто перевернуло вверх тормашками землетрясение, и она стала расчудесной.

День после того, как дядя протыкал вместе с нами пудинг вилкой, начался уныло и печально. Но никогда не знаешь наверняка, что случится потом. Этому дню суждено было стать днем великих событий, однако раннее утро не предвещало ничего подобного – сплошное несчастье и расстройство. Все мы чувствовали себя неважно, не знаю почему, а отец сильно простудился, и Дора уговорила его не ехать в Лондон, а остаться в тепле и уюте в своем кабинете. Она приготовила папе овсянку. Она готовит ее лучше Элизы, у которой каша вечно сбивается в комочки, внутри которых сухие хлопья.

Мы старались вести себя как можно тише, и я заставил Эйч-Оу сесть за уроки, как советовал Великодушный Благодетель. Но какая была скукотень! Бывают дни, когда тебе кажется, что все, что с тобой могло случиться, уже случилось, и всю оставшуюся жизнь тебе суждено заниматься чем-то унылым. Так обычно чувствуешь себя в дождливые дни. Но, как я уже сказал, никогда не знаешь наверняка, что случится потом.

Дикки сказал, что если так всё пойдет и дальше, он убежит из дома и станет моряком, а Элис сказала, что было бы неплохо уйти в монастырь. Эйч-Оу капризничал из-за порошка, который дала ему Элиза, поэтому пытался читать сразу две книги – по одной каждым глазом – только потому, что одну из книг хотелось почитать Ноэлю. Так поступать очень эгоистично, к тому же у Эйч-Оу из-за этого только сильнее разболелась голова. Эйч-Оу уже достаточно взрослый, чтобы понимать: вести себя эгоистично – нехорошо, и, когда он стал жаловаться на головную боль, Освальд сказал ему, что он сам виноват, ведь я старше и мой долг говорить младшему брату, что такое хорошо и что такое плохо. Но Эйч-Оу расплакался, и Освальду пришлось его утихомиривать, потому что отцу был нужен покой. Поэтому Освальд сказал:

– Если ты не замолкнешь, тебя съедят!

А Дора упрекнула Освальда, что тот обижает маленького.

Тогда Освальд решил ни во что больше не вмешиваться и подошел к окну, чтобы посмотреть, как мимо проезжают трамваи. Эйч-Оу тоже начал смотреть, и Освальд, который знает, как быть великодушным и прощать, дал ему на время огрызок синего карандаша и два почти новых писчих пера.

Они смотрели на дождь, плещущий по камням улицы, когда со стороны вокзала подъехал четырехколесный кэб.

– А вот и карета феи-крестной! – крикнул Освальд. – Она остановится здесь, вот увидите!

Все остальные тоже подошли к окну, чтобы посмотреть. Освальд просто так сказал, что экипаж остановится, поэтому был поражен, когда кэб действительно остановился. На его крыше лежали коробки, из окна торчали пухлые свертки, как будто пассажир собирался ехать на море или это была разъездная лавка. Кэбмен слез с козел, и кто-то изнутри начал подавать ему множество свертков разных форм и размеров. Кэбмен набрал полные руки и ухмылялся, глядя на свертки.

– Жаль, что никто не сказал ему, что он ошибся домом, – заметила Дора.

Из кэба высунулась нога, нащупывая ступеньку, – так черепаха выпрастывает лапы из-под панциря, если ее приподнять, а потом появилась вторая нога и еще какие-то свертки, и тут Ноэль закричал:

– Бедный индеец!

Да, это был он.

Элиза открыла дверь, а мы все облокотились на перила. Отец услышал шум, когда свертки и коробки начали складывать в прихожей, и вышел из кабинета, забыв, что сильно простужен. А вот если ты выйдешь с простудой, взрослые назовут тебя беспечным и непослушным.

Потом мы услышали, как бедный индеец говорит отцу:

– Послушай, Дик, я вчера обедал с твоими ребятишками, они тебе, наверное, рассказали. Самые веселые детёныши, каких я когда-либо видел! Почему позавчера ты не позволил мне с ними повидаться? Старшая – вылитая бедная Джейни, а что касается юного Освальда, он настоящий мужчина! Если он не мужчина, то я негр! Гм, да! И, Дик, я не удивлюсь, если найду друга, который вложит деньги в твое дело… Гм?

Потом они с отцом вошли в кабинет, дверь за ними закрылась, а мы спустились вниз, чтобы посмотреть на свертки. Некоторые были в старых грязных газетах, перемотанных обрывками тряпья, а некоторые – в коричневой бумаге и завязаны магазинной бечевкой. Еще там были коробки. Мы гадали: дядя что, переехал к нам жить со всеми вещами? Или это товары на продажу? Некоторые свертки пахли специями, а один, уверяла Элис, был тюком тканей. Спустя некоторое время мы услышали, как кто-то взялся за ручку двери кабинета, и Элис сказала:

– Бежим!

Мы все спаслись бегством, кроме Эйч-Оу, которого дядя поймал за ногу, когда тот пытался подняться вслед за нами по лестнице.

– Осматриваешь багаж, а? – спросил дядя.

Тут мы все спустились вниз, потому что было бы нечестно бросить Эйч-Оу в беде, а кроме того, мы хотели посмотреть, что в свертках.

– Я ничего не трогал, – сказал Эйч-Оу. – Вы будете жить у нас? Надеюсь, да.

– Ничего страшного, если вы и потрогали, – сказал всем нам хороший добрый индеец. – Потому что эти свертки – для вас.

Я несколько раз рассказывал, как мы онемели от изумления, ужаса, радости и тому подобного, но не помню, чтобы мы немели больше, чем тогда, когда это услышали.

– Я рассказал одному старому другу, как хорошо мы с вами пообедали, и про трехпенсовик, и про волшебную лозу, и про все остальное, и он прислал вам в подарок все эти мелочи. Некоторые вещи прибыли прямиком из Индии.

– Вы приехали из Индии, дядя? – спросил Ноэль.

Услышав: «Да», мы все очень удивились, потому что никогда не думали, что он индиец, а не индеец. Мы-то думали, он краснокожий, а теперь поняли, почему он не разбирается бобрах, мокасинах и тому подобном.

С помощью Элизы свертки отнесли в детскую. Дядя принялся их распаковывать и распаковывал до тех пор, пока не завалил бумагой весь пол. Отец тоже пришел и сел в кресло Гая Фокса.

Рассказать невозможно обо всем, что прислал нам добрый дядюшкин друг. Должно быть, он замечательный человек.

Там были игрушки для малышей и модели паровозов для Дика и меня, и много книг, и японские фарфоровые чайные сервизы для девочек – красно-белые с позолотой, были сладости, развесные и в коробках, и много ярдов мягкого шелка из Индии девочкам на платья, и настоящий индийский меч для Освальда, и книга японских картин для Ноэля, и несколько шахматных фигурок из слоновой кости для Дикки: ладьи в них были слонами с замковой башней на спине. Так называется железнодорожная станция – «Слон и замок»[16], и раньше я никогда не понимал, как это выглядит. В коричневую бумагу оказались завернуты коробки с играми и большие ящики с консервированными фруктами и всякой всячиной. А в потрепанных старых газетных свертках и ящиках приехала всякая всячина из Индии. Я никогда еще не видел столько красоты: резные веера, серебряные браслеты, нитки янтарных бус, ожерелья из необработанных драгоценных камней – дядя сказал, что это бирюза и гранат; шали и шелковые шарфы, коричневые с позолотой ларцы, шкатулки из слоновой кости, серебряные подносы и всякие медные штуковины.

Дядя говорил:

– Это вам, молодой человек.

Или:

– Маленькой Элис понравится этот веер.

Или:

– Думаю, мисс Дора будет хорошо смотреться в зеленом шелке. Гм, да.

У отца был такой вид, будто все это ему снится, пока дядя не протянул ему нож для разрезания бумаги из слоновой кости и коробку сигар со словами:

– Дик, вот подарки от моего старого друга, который говорит, что он и твой старый друг тоже.

Тут он подмигнул, а отец подмигнул в ответ, хотя всегда запрещает нам подмигивать.

Это был чудесный день. Вот они, настоящие сокровища!

Я никогда не видел такого множества подарков, прямо как в сказке, и даже Элиза получила шаль. Наверное, она ее заслужила, потому что приготовила кролика и пудинг, а Освальд говорит, что она не виновата, что курносая, непричесанная и чистить зубы любит не больше, чем ковры. Но Освальд старается относиться снисходительно даже к тем, кто не моет уши.

После индийский дядя часто нас навещал, и его друг всегда что-нибудь нам присылал. Один раз он прислал по соверену каждому, и дядя честно их передал. Один раз он послал нам денег на прогулку в Хрустальный Дворец, и дядя нас туда отвел, а в другой раз купил нам билеты в цирк.

Когда Рождество было уже близко, дядя сказал:

– Помните, когда я с вами обедал, вы обещали когда-нибудь прийти с ответным визитом, если я однажды смогу позволить себе устроить званый обед. Так вот, я собираюсь его устроить… Рождественскую вечеринку. Не на Рождество, потому что его все встречают дома, а на следующий день. Холодная баранина и рисовый пудинг. Придете? Гм, да?

Мы сказали, что с радостью придем, если отец отпустит, потому что так положено отвечать. Бедный индиец, я имею в виду дядю, сказал:

– Ваш отец не будет возражать… Он тоже придет, а как же.

Мы все приготовили для дяди рождественские подарки. Девочки сшили ему чехол для носовых платков и чехол для расчески из подаренного им шелка. Я купил ему нож с тремя лезвиями, Эйч-Оу раздобыл свисток-манок, очень громкий, а Дикки внес свою долю денег за нож. Ноэль пожертвовал индейскую шкатулку из слоновой кости, которую дядин друг прислал в чудесный день волшебного кэба. Ноэль сказал, что это самая красивая вещь, какая у него есть, и он уверен – дядя не рассердится, что она не куплена на свои деньги.

Думаю, дела отца пошли в гору. Наверное, дядин друг вложил деньги в папин бизнес, и это помогло, как еда умирающему с голоду. Во всяком случае, нам купили новые костюмы, а девочкам сшили платья из зеленого индийского шелка, и в день Рождества мы отправились в гости в двух кэбах: отец с девочками в одном, а мы, мальчики, в другом.

Нам было ужасно интересно, где живет дядя-индиец, потому что в приглашении ничего об этом не говорилось. Когда кэб начал подниматься по холму в сторону Пустоши, мы подумали, что, возможно, дядя живет в одном из убогих домишек в дальней части Гринвича. Но кэб оставил позади Пустошь, въехал в большие ворота, а потом покатил между кустов, сплошь белых от инея, как сказочный лес, потому что было Рождество. Наконец мы остановились перед одним из тех веселых, больших красных домов со множеством окон, которые снаружи кажутся некрасивыми, а внутри очень уютные. На ступеньках стоял дядя-индиец, весь такой большой и величественный, в синем пальто и желтом меховом котиковом жилете, со связкой ключей на поясе.

– Он что, получил тут место дворецкого? – спросил Дикки. – Бедный сломленный человек…

Ноэль считал, что это вполне возможно, потому что в таких больших домах, как он слышал, бывают тысячи величественных дворецких.

Дядя спустился по ступенькам, сам открыл дверцу кэба (что, по-моему, не входит в обязанности дворецкого) и ввел нас в дом.

Мы очутились в прекрасном холле с медвежьими и тигровыми шкурами на полу, с большими часами, на которых днем появлялось лицо солнца, а ночью – луным, а из дверки в часах выходил Дедушка Время. На часах была надпись «Флинт. Эшфорд, 1776 год». Еще в холле стоял стеклянный ящик с чучелом лисы, поедающей утку, а над дверями красовались рога оленей и других животных.

– Сперва зайдем ко мне в кабинет, – сказал дядя, – и пожелаем друг другу счастливого Рождества.

Тут мы поняли, что он не дворецкий, что это его собственный дом, ведь кабинет бывает только у хозяина.

Кабинет дяди оказался ничуть не похож на папин. Книг здесь почти не было, зато были шпаги, ружья, газеты, великое множество обуви и наполовину распакованные коробки, из которых торчали индийские вещи.

Мы вручили дяде подарки, и он ужасно обрадовался. Потом он подарил нам свои рождественские подарки. Вы, наверное, уже устали слушать о подарках, но я должен сказать, что всем нам достались часы с выгравированными на них нашими именами. Все часы были серебряные, только Эйч-Оу достались латунные часы «Уотербери».

– Они под стать твоим ботинкам, – сказал дядя. Я не понял, что он имел в виду.

Тут дядя посмотрел на отца, и отец сказал:

– Расскажите им, сэр.

Дядя кашлянул, встал и произнес речь.

– Леди и джентльмены, мы собрались, чтобы обсудить важный вопрос, который вот уже несколько недель занимает внимание уважаемого джентльмена, сидящего напротив, и меня самого.

Я сказал:

– Слушайте, слушайте!

А Элис прошептала:

– Забыл, что сделали с морской свинкой?

Конечно, вы знаете, что с ней сделали, если читали «Алису в Стране Чудес»: там свинку, аплодисментами мешавшую докладчику, засовывали в мешок.

Дядя продолжал:

– Я собираюсь жить в этом доме, а поскольку он слишком велик для меня одного, ваш отец согласился вместе с вами переехать жить ко мне. Поэтому, если не возражаете, мы будем жить здесь все вместе. Пусть, с божьей помощью, дом станет счастливым для нас всех. Гм, да!

Он высморкался и расцеловал нас. Поскольку было Рождество, я не возражал, хотя я уже слишком большой, чтобы меня целовали.

– Огромное вам спасибо за подарки, – сказал дядя, – но у меня есть подарок, который я ценю больше всего на свете.

Я подумал, что с его стороны не совсем вежливо так говорить, но потом увидел, что он имеет в виду трехпенсовую монету, висящую на цепочке его часов. Тогда я, конечно, понял, что это та самая монетка, которую мы ему подарили.

– Дети, вы дали мне три пенса, когда думали, что я бедный индеец, – сказал дядя. – И я буду хранить ваш трехпенсовик до конца жизни. Я попросил нескольких друзей присоединиться к нашему празднику, потому что у нас сегодня новоселье. Гм, да.

Потом он пожал отцу руку, и они высморкались, а отец сказал:

– Ваш дядя самый добрый… самый…

Но дядя перебил:

– Ну-ну, Дик, без глупостей!

Тут Эйч-Оу спросил:

– Значит, вы вовсе не бедный? – таким тоном, как будто был очень разочарован.

– Мне хватает денег на мои скромные нужды, Эйч-Оу, спасибо. А бизнес вашего отца обеспечит его деньгами, которых хватит на ваши нужды. Гм, да.

Потом мы все спустились вниз, как следует разглядели лису и заставили дядю снять стекло, чтобы осмотреть ее со всех сторон. После этого дядя повел нас по дому, самому уютному из всех, в которых я когда-либо бывал. В гостиной отца висел прекрасный портрет мамы.

Наверное, дядя и вправду был очень богат.

Этот конец похож на конец книжек Диккенса; но я думаю, что в жизни получилось гораздо веселее, чем в книге. Вот какой хороший у нас дядя, как он замечательно всё устроил. Подумайте, как было бы скучно, если бы в тот день, когда мы предложили ему взять наши деньги, он ответил бы: «Да не нужны мне ваши грязные шиллинг и три пенса! Я вообще-то очень богат!»

Вместо этого он приберег известие о своем богатстве до Рождества, а потом всё разом и выложил. И я ничего не могу поделать с тем, что конец получился как у Диккенса, потому что всё и было именно так. Реальная жизнь часто похожа на книги.

После того, как мы осмотрели дом, нас провели в гостиную, и там мы увидели миссис Лесли, которая дала нам два шиллинга и пожелала доброй охоты, и лорда Тоттенхэма, и дядю соседского Альберта, и самого Альберта, и его мать (я не очень ее люблю), а больше всего мы обрадовались нашему собственному грабителю – он пришел с двумя своими детьми и в новом костюме. Дядя сказал, что позвал людей, которые были к нам добры, и Ноэль спросил:

– А где же благородный редактор, которому я посвятил стихи?

Дядя ответил, что у него не хватило смелости пригласить к обеду незнакомого редактора, но с лордом Тоттенхэмом он давно дружит, и лорд познакомил дядю с миссис Лесли, поэтому он имел честь и удовольствие приветствовать ее на нашем новоселье. И он склонился в поклоне перед миссис Лесли, как рисуют на рождественских открытках.

– А мистер Розенбаум? – спросила Элис. – Он был к нам добр, для него приглашение стало бы приятным сюрпризом.

Все засмеялись, а дядя ответил:

– Твой отец вернул ему соверен, который он вам одолжил. Боюсь, мистер Розенбаум не вынес бы еще одного приятного сюрприза.

Тут я сказал, что мясник тоже был очень добр… Но взрослые только смеялись, а отец сказал, что не стоит приглашать всех деловых знакомых на частный обед.

Настало время обеда, и мы вспомнили, как дядя говорил о холодной баранине и рисовом пудинге. Но обед был прекрасный, и я никогда еще не пробовал такого десерта!

Нам выдали тарелки, чтобы мы могли унести их в другую гостиную: там было гораздо веселее, чем за одним столом со взрослыми. Но дети грабителя остались с отцом. Они были очень застенчивыми и испуганными, почти не раскрывали рта, только смотрели на все блестящими глазами. Эйч-Оу сказал, что они похожи на белых мышек, но потом мы узнали их получше и в конце концов они перестали быть такими пугливыми. О них можно рассказать много интересного, но лучше я напишу о них в другой книге, потому что в этой уже нет места.

Весь день мы играли в «необитаемые острова» и пили за здоровье дяди имбирный эль. Эйч-Оу опрокинул свою кружку на зеленое шелковое платье Элис, а она даже не стала его ругать. У братьев не должно быть любимиц, Освальд никогда не опустится до такого… Но если у него и есть самая любимая сестра, то хоть разрывай его дикими лошадьми, он не признается, кто это.

Теперь мы будем жить в большом доме на Пустоши, ну разве не здорово?

Миссис Лесли часто нас навещает, а еще в гости приходят наш собственный грабитель и дядя соседского Альберта. Индийский дядя его любит, потому что дядя Альберта тоже бывал в Индии и сильно загорел; но соседского Альберта наш дядя не любит и называет мямлей. Я буду учиться в Рагби[17], как и Ноэль, и Эйч-Оу, а потом, возможно, поступлю в Баллиол, колледж, где учился отец. У Баллиола есть сразу два герба, а такое разрешается иметь не многим колледжам. Ноэль собирается стать поэтом, а Дикки хочет помогать отцу вести бизнес.

Наш дядя – добрейший старик. Подумать только, мы бы никогда его не нашли, если бы не решили стать искателями сокровищ! Ноэль написал об этом стихотворение:

Я подумал, что стишки так себе, но Элис показала их дяде, и ему очень понравилось. Он поцеловал Элис, похлопал Ноэля по спине и сказал:

– Кажется, я и сам нашел неплохое сокровище, хотя никогда не был профессиональным кладоискателем. Гм, да.