В будущем настанет день, когда нынешний ИИ будет считаться архаизмом, технической окаменелостью, которую следует изучать вместе с другими окаменелостями. В приведенной цитате из «Капитала» Маркс предложил аналогию, перекликающуюся с современными исследованиями в области науки и технологий. Как ископаемые кости раскрывают природу древних видов и экосистем, в которых те жили, так технические артефакты раскрывают форму общества, которое их использовало. Аналогия уместна, думаю, для всех машин, а также для машинного обучения, чьи абстрактные модели в действительности кодируют совокупность социальных отношений и коллективного поведения, – именно это я и стремился показать, переформулируя трудовую теорию автоматизации XIX века для эпохи ИИ.

Эта книга началась с простого вопроса: как соотносятся труд, правила и автоматизация, то есть изобретение новых технологий? Чтобы ответить на него, я рассказал о практиках, машинах и алгоритмах с разных позиций – с точки зрения «конкретного» производственного измерения и «абстрактного» измерения таких дисциплин, как математика и информатика. Задача, однако, заключалась не в том, чтобы воспроизвести разделение на конкретное и абстрактное, а в том, чтобы увидеть их совместную эволюцию на протяжении истории – другими словами, исследовать труд, правила и автоматизацию диалектически, в качестве материальных абстракций. В главе 1 этот аспект подчеркивается через демонстрацию того, как древние ритуалы, счетные орудия и «социальные алгоритмы» способствовали созданию математических идей. Утверждать, что труд представляет собой логическую деятельность (см. вступление), не означает подчиниться мышлению промышленных машин и корпоративных алгоритмов. На самом деле, это признание того, что человеческая практика выражает собственную логику (антилогику, как сказали бы некоторые) – силу спекулятивного мышления и изобретательства – еще до того, как технонаука успевает ее захватить и отчуждить[543].

Тезис, что труд должен сам по себе стать «механическим», прежде чем его возьмут на себя машины, – это старый фундаментальный принцип, который оказался забыт. Как показано в первой части книги, он восходит, по крайней мере, к высказыванию Адама Смита в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776), которое Гегель комментировал уже в «Йенской реальной философии» (1805–1806). Таким образом, понятие абстрактного труда как труда, дающего форму машинам, было позаимствовано Гегелем из британской политической экономии еще до того, как Маркс выдвинул собственную радикальную критику этой концепции. Однако последовательно систематизировать идеи Адама Смита в виде трудовой теории автоматизации выпало Чарльзу Бэббиджу (см. главу 2), который дополнил эту теорию принципом расчета труда. Известный с тех пор как «принцип Бэббиджа», он показывает, что разделение труда позволяет точно рассчитать затраты на оплату. Первую часть этой книги можно считать толкованием двух принципов анализа труда и их влияния на общую историю политической экономии, автоматизированных вычислений и машинного интеллекта. Марксова теория автоматизации и относительного извлечения прибавочной стоимости имеет общие постулаты с первыми проектами машинного интеллекта, как бы анахронично это, возможно, ни звучало.

Маркс перевернул индустриалистскую перспективу («хозяйский глаз»), присущую принципам Бэббиджа. В «Капитале» утверждалось, что общественные отношения производства (разделение труда в системе оплаты труда) становятся движущей силой развития средств производства (инструментальные станки, паровые двигатели и т. д.), а не наоборот, как гласили техно-детерминистские толкования, помещающие в центр промышленной революции технологические инновации. Маркс не только рассматривал трудовую кооперацию как принцип, объясняющий устройство машин, но и использовал ее для обоснования политической центральности того, что назвал Gesamtarbeiter. Фигура совокупного рабочего позволяет признать машинное измерение живого труда и противостоять «огромному автомату» промышленной фабрики на той же шкале сложности. Также это представляет собой политически обоснованную альтернативу амбивалентной идеи всеобщего интеллекта, которую развивали социалисты-рикардианцы, в частности Уильям Томпсон и Томас Годскин (см. главу 4).