Написание истории ИИ в нынешней непростой ситуации требует принимать в расчет обширную идеологическую конструкцию: в компаниях Кремниевой долины и высокотехнологичных университетах пропаганда всемогущества ИИ стала нормой и порой даже принимает форму фольклорных представлений о машине, обретающей «сверхчеловеческий разум» и «самосознание». Хорошей иллюстрацией подобных представлений служит апокалиптический нарратив из «Терминатора», согласно которому системы ИИ достигли технологической сингулярности и стали представлять «экзистенциальную угрозу» для выживания человечества на планете – именно это проповедует среди прочих футуролог Ник Бостром[36]. В мифологиях технологической автономии и машинного интеллекта ничего нового нет: они были придуманы в индустриальную эпоху для мистификации роли рабочих и субалтернов[37]. Описывая культ автоматов в эпоху Бэббиджа, Шаффер сформулировал это так: «Чтобы машины казались разумными, требовалось спрятать источник энергии, то есть рабочие руки, которые их поддерживали и направляли»[38].
Помимо спекулятивных нарративов, которые никогда не вдаются в достаточные технические подробности, чтобы прояснить, какие именно алгоритмы реализуют «сверхинтеллект» (super-intelligence), сегодня можно найти множество технических историй ИИ, призванных сделать понятными его сложные алгоритмы[39]. Соответствующие технические обзоры часто выражают ожидания корпораций от «верховного алгоритма»: чтобы он, с чудесной скоростью сжимая данные, решал перцептивные и когнитивные задачи. Именно так неромантично описывается метрика, по которой оценивают «разумность» систем[40]. Эти публикации обычно игнорируют исторический контекст и социальные последствия автоматизации и рисуют линейную историю математических достижений, укрепляя тем самым технологический детерминизм[41]. К техническим историям ИИ следует также отнести когнитивную науку, поскольку она в значительной степени развивалась под влиянием компьютерной науки. Эпохальный двухтомник Маргарет Боден «Ум как машина» (Mind as Machine; 2006) остается, пожалуй, самой подробной историей ИИ как когнитивной науки и показывает сложную генеалогию проекта без какого-либо идеологического пафоса.
Сопротивляясь узкотехническим подходам, все большее число авторов рассматривают социальные последствия ИИ с точки зрения рабочих, сообществ, меньшинств и общества в целом. Эти авторы ставят под вопрос виртуозность алгоритмов, которые якобы «разумны», но по факту усиливают неравенство, усугубляют гендерные и расовые предубеждения и укрепляют новую форму извлечения знаний. Благодаря книгам «Убийственно большие данные» (2016) Кэти О’Нил, «Алгоритмы угнетения» (2018) Сафии Нобл, «Гонка за технологиями» (2019) Рухи Беньямин, «Дискриминация данных» (2021) Уэнди Чан (Цюань Сицин) и другим работам расширяется новая область знания – критические исследования ИИ[42]. В основе этого направления лежат более ранние исследования ИИ, кибернетики и рациональности времен холодной войны, среди которых стоит упомянуть «Искусственное понимание» (1998) Элисон Адамс, «Вычисления и человеческий опыт» (1997) Филипа Агре, «Закрытый мир» (1996) Пола Эдвардса, «Возможности вычислительных машин и человеческий разум» (1976) Джозефа Вайценбаума и статью Хьюберта Дрейфуса «Алхимия и искусственный интеллект» (1965) для корпорации RAND (эту работу обычно считают первой философской критикой ИИ)[43].
Размещая свою книгу внутри растущего корпуса критических работ, я стремлюсь осветить социальную генеалогию ИИ и, что важнее, точку зрения социальных классов, которые развивают ИИ как особое представление о мире и особую эпистемологию. На формирование информационных технологий и ИИ в XX веке воздействовали различные социальные группы и конфигурации власти. Можно сказать, что парадигмы механического мышления (а затем и машинного интеллекта) возникли в разное время и разными способами не на плечах гигантов, а на плечах торговцев, солдат, командиров, бюрократов, шпионов, промышленников, менеджеров и рабочих[44]. Автоматизация труда представляет собой ключевой аспект каждой из этих генеалогий, но историография технологий часто это игнорирует, предпочитая взгляд «сверху».
Например, согласно популярной точке зрения подъем кибернетики, цифровых вычислений и ИИ детерминистски объясняется обильными финансовыми вливаниями со стороны Пентагона в годы Второй мировой и период холодной войны[45]. Однако недавние исследования показали, что архипелаг «военной рациональности» был нестабилен и на нем культивировались только парадигмы, имевшие ключевое значение в моделировании гонки вооружений и логистических проблем, – теория игр и программирование линейных перемещений[46]. Как бы то ни было, государственный аппарат начал влиять на информационные технологии задолго до военной гонки Второй мировой. Автоматизация поиска, выдачи информации и статистического анализа начали применяться с целью механизировать государственную бюрократию и работу правительства по меньшей мере с переписи 1890 года, когда Герман Холлерит представил табулятор для обработки перфокарт. «Правительственная машина», по выражению Джона Агара, предвосхитила появление в эпоху цифровых технологий крупных центров обработки данных, к которым причастны не только интернет-компании, но и спецслужбы, что во всех подробностях описали математик Крис Уиггинс и историк Мэтью Л. Джонс[47]. Коротко говоря, свыше 100 лет сбор «больших данных» об обществе и его поведении стимулировал развитие информационных технологий – от табулятора Холлерита до машинного обучения[48].
Таким образом, ИИ представляет собой продолжение техник анализа данных, которые сначала развивали государственные бюро, затем тайно культивировали спецслужбы, и в конечном счете закрепили интернет-компании в форме глобального бизнеса по надзору и прогнозированию. Однако такая интерпретация – это также не что иное, как взгляд «сверху», фокусирующийся на техниках контроля, а вовсе не на субъектах, над которыми контроль осуществляется. Мишени этой власти («надзорного капитализма» в определении Шошаны Зубофф) обычно описываются как пассивные субъекты, подверженные измерению и контролю, то есть не как акторы, обладающие автономией и собственной «разумностью». В этом заключается проблема критической теории вообще и критических исследований ИИ в частности. Хотя эти исследования и фиксируют воздействие ИИ на общество, они часто упускают из виду, что коллективные знания и труд – главный источник той самой «разумности», которую извлекает, кодирует и превращает в товар ИИ. Более того, их авторы зачастую не способны оценить вклад социальных форм и сил в ключевые этапы технологических изобретений и разработок. По-настоящему критическая интервенция должна бросить вызов гегемонистской позиции ИИ как уникального «хозяина» коллективного разума. Выступая против образовательной иерархии, итальянский философ Антонио Грамши однажды заявил, что «все люди – интеллектуалы»[49]. Аналогичным образом в этой книге я стремлюсь показать центральную роль социального интеллекта, поставляющего данные и расширяющего возможности ИИ. В ней также выдвинут более радикальный тезис, согласно которому именно социальный интеллект формирует изнутри саму структуру алгоритмов ИИ.
Моя книга задумана как экскурс в техническую и социальную историю ИИ и основана на социотехническом историческом подходе, который способен показать, какие экономические и политические факторы повлияли на внутреннюю логику ИИ. Вместо того, чтобы встать на сторону привычного социального конструктивизма и попытаться выйти за рамки новаторских идей социальной информатики, я применяю к ИИ метод исторической эпистемологии, который в истории науки продвигали, каждый по-своему, Борис Гессен, Генрик Гроссман, Жорж Кангийем и Гастон Башляр. Из недавних работ в этом направлении я выделяю исследования Института истории науки Макса Планка в Берлине[50]. Если социальный конструктивизм в целом подчеркивает влияние внешних факторов на науку и технику, историческая эпистемология делает акцент на диалектическое развертывание социальной практики, орудий труда и научных абстракций внутри экономической динамики. В этой книге я подхожу к изучению ИИ и алгоритмического мышления точно так же, как историческая и политическая эпистемология изучает роль механического мышления и научных абстракций (например, число и пространство) в социально-экономических преобразованиях Нового времени[51].
В последние десятилетия политическую эпистемологию науки и технологий продвигали исследовательницы-феминистки – Хилари Роуз, Сандра Хардинг, Эвелин Фокс Келлер, Сильвия Федеричи и другие. Они убедительно показали, как возникновение современной рациональности и механического мышления (к которому относится ИИ) связано с превращением женского тела и коллективного тела вообще в послушную производительную машину[52]. В традиции политической эпистемологии мы еще должны обратить внимание на анализ трудового процесса, предложенный Гарри Браверманом в работе «Труд и монополистический капитал» (Labor and Monopoly Capital; 1974), а также на исследования итальянских рабочих, проводившиеся операистами, в частности, Романо Альквати на заводе ЭВМ Olivetti в Ивреа еще в 1960 году[53]. Браверман и Альквати – авторы влиятельных работ, в которых впервые показано, что проекты автоматизации вычислений Бэббиджа в XIX веке и кибернетика XX века неотъемлемо связаны с трудом и его организацией.