Научные устремления кибернетики существенным образом понимаются неверно. В действительности кибернетика была не наукой, а переоблачившейся инженерной школой – достаточно уверенной в себе, чтобы распространить свои информационные и вычислительные аналогии на некоторые аспекты природы и общества. Кибернетики, вопреки собственным заверениям, вместо конструирования машин, подобных организмам, (биоморфизм) занимались представлением организмов, подобных машинам, (техноморфизм), которые отражали окружающий их социальный порядок (социоморфизм). Подобно натурфилософам прошлых веков (каноническим примером служит работа Ламетри «Человек-машина» (L’homme Machine), 1747) кибернетики спроецировали на онтологию природы и мозга техническое устройство своего времени, состоящее из телеграфных сетей, электромеханических реле, систем обратной связи и электромеханического телевидения. Кибернетики использовали не научно-экспериментальный, а умозрительный (и часто наивный) метод аналогии, скорее проецируя заранее установленные правила на природу, чем выдвигая гипотезы о новых правилах. Настойчивое утверждение Мак-Каллока, Питтса и фон Неймана о том, что нейроны мозга представляют собой «переключательные органы», функционально эквивалентные электромеханическим реле, – хороший пример безапелляционных кибернетических аналогий[355].

Аналогия между организмами и машинами, на первый взгляд, кажется вопросом эпистемологического перевода между инженерными дисциплинами и биологией, но на самом деле указывает на более глубокую установку кибернетической инженерии. Возникает вопрос: каковы этические последствия рассмотрения промышленной машины в качестве организма, живого существа? Подобно «компьютерной науке», кибернетика была не наукой, а искусственным языком, инструкцией по эксплуатации компонентов машин – «машинной семиотикой», которую насильно перевели на онтологию природы[356]. Но если верно то, что технология способна влиять на научные парадигмы и модели Вселенной, в равной степени верно и то, что у технологии есть собственные демоны, и в пределах своей области она формируется внешними силами. Коммуникационные сети, например телеграф, представляют собой не просто технические аппараты, а социальные институты. Кибернетики проецировали техническую композицию, заложенную в их профессии трудом и знаниями, в качестве новой парадигмы мира. В частности, они проецировали на природу формы самоорганизации, которые уже были частью разделения труда и технической организации общества. Утверждения кибернетиков о том, что они имитируют самоорганизацию живых существ для создания машин, имплицитно говорит больше об организации общества и трудовых отношений той эпохи, чем о природе.

Мак-Каллок однажды заявил, что «каждый робот предполагает механистическую гипотезу о человеке»[357]. Согласно этому тезису кибернетической эпистемологии, изобретение машин может объяснить, как устроен человек – в соответствии с редукционистской идей, что машины и организмы сосуществуют в одной Вселенной и, следовательно, должны подчиняться одним и тем же физическим правилам. Здесь важно слово «робот» – из-за индустриального и феодального наследия оно подталкивает к другому прочтению. И тогда тезис, интерпретированный во всей полноте, может означать, что каждая форма автоматизации труда сообщает нечто о когнитивных моделях своей эпохи. Понимаемый таким образом, он созвучен одному из главных вопросов исторической эпистемологии – о влиянии организации труда в конкретную эпоху на формирование технологий и инструментов, а затем и научных парадигм, представлений о природе и моделей разума.

То, что я показал для индустриального периода, верно и для информационной эпохи: средства производства (не только телеграф и компьютеры, но и искусственные нейронные сети) имитируют – по своему внутреннему устройству – производственные отношения, то есть расширенную организацию труда в обществе. Информационные технологии усилили власть над обществом за счет интенсификации этой имитации, произошедшей не в силу технологического априори (как утверждают техно-детерминисты), а за счет социального априори, то есть благодаря изначальной способности таких технологий улавливать социальную кооперацию. Трудовая теория автоматизации XIX века находит подтверждение и в информационный век.

Не удивительно, что самая успешная техника ИИ – искусственные нейронные сети – лучше всего отражают и, следовательно, лучше всего схватывают социальную кооперацию. Парадигма коннекционистского ИИ победила символический ИИ не потому, что коннекционистский ИИ «умнее» или лучше имитирует структуры мозга, а скорее потому, что индуктивные и статистические алгоритмы улавливают логику социального сотрудничества эффективнее, чем дедуктивные. Прослеживая эволюцию от линейной к самоорганизующейся информации, историю анализа данных и машинного обучения, можно увидеть ИИ в перспективе как грандиозный процесс самоорганизации техносферы, который следует за трансформацией социального порядка.

Различные направления теории информации, кибернетики, исследований искусственного интеллекта и компьютерной науки объединились в 1950‑х годах[358]. Хотя военные, как мы видели, сыграли в США важную роль в финансировании многих таких проектов, ошибочно полагать, что им принадлежит исключительная заслуга в создании этих дисциплин. В этой книге я расширяю устоявшуюся генеалогию, выдвигая в противовес техно-детерминистскому и сильному интерналистскому прочтению информационных технологий столь же сильную экстерналистскую гипотезу. Устройство информационных машин соответствует – даже на уровне логических форм алгоритмов – формам социального взаимодействия в целом[359]. Иными словами, в XX веке не информационные технологии изменили общество, как предполагает мифологизированное представление об «информационном обществе», а, скорее, социальные отношения выковали коммуникационные сети, информационные технологии и кибернетические теории изнутри. Проект информационных алгоритмов соответствует логике самоорганизации и направлен на то, чтобы лучше схватывать социально-экономическую сферу, переживающую радикальное преобразование.