Несмотря на весь свой боевой опыт, на всю свою браваду, генерал Саттари все еще испытывал благоговейный трепет, входя в зал Совета Стражей в столице. Он мог не уважать сидящих здесь людей в мантиях, он мог думать, что аятолла Хаменеи, по сути, был трусом и предателем своего народа, но он не мог забыть, что эти люди, несмотря на все их недостатки, были учителями с особыми отношениями с Богом. Возможно, они злоупотребляли своей властью, возможно, они принимали решения, мотивированные скорее жадностью или целесообразностью, чем благочестием, но, тем не менее, они созерцали Творца с глубиной внимания, которой он мог только восхищаться.
Мраморные полы, большая открытая комната, богатые кассеты — все это подчеркивало скромность его положения. Его шаги замедлились; он почувствовал, что его пальцы начинают дрожать, а сердце бьется быстрее, адреналин смешивается, усиливая его нервозность. Когда он увидел аятоллу Хаменеи, спокойно сидящего перед ним, он почувствовал, что у него отяжелел язык. Он был неправ, продолжая действовать без его благословения; он был неправ, недооценивая мастерство и контроль религиозного лидера.
Он подумывал о том, чтобы ничего не говорить. Он даже подумывал о том, чтобы сбежать из здания.
Взгляд на китайских охранников, стоявших по бокам от двери, укрепил его решимость.
«Вы доставили нам большие трудности», - сказал Хаменеи таким тихим голосом, что Саттари практически перестал дышать, чтобы расслышать.
«Трудности связаны с нашими врагами», - сказал Саттари. Он напомнил себе, что у него есть рычаги воздействия. Его оружие также не было беззащитным — перед отъездом из Анхика он разместил большую часть своих людей на шоссе к югу от базы, чтобы следить за любыми действиями китайцев; шпионы на используемых ими авиабазах предупредили бы, если бы взлетели какие-либо бомбардировщики или транспортные средства. Хотя Саттари и не верил, что Хаменеи отдаст приказ о таком нападении на него — он бы уже сделал это, а не вызывал его сюда, — китайцы вполне могли выбрать этот момент для односторонних действий.
«Как американское нападение на собаку Саддама помогает нам?» — спросил аятолла.
«Потому что, ваше превосходительство, это отвлекает их внимание от нас и в то же время ослабляет нашего врага. Наши люди в Басре молятся об избавлении».
Продолжающееся подавление шиитов в городе на юге Ирака было предметом многих указов Хаменеи, но аятолла хмурым взглядом показал, что его так легко не переубедишь. Саттари захотелось крикнуть ему, что они должны воспользоваться озабоченностью американцев и оттеснить китайцев; они могли бы перевооружаться с американской помощью, пока американцы одержимы Ираком. Американское оружие намного превосходило китайские обноски; это доказывалось снова и снова. И даже если американцы не предложат никакой помощи, их можно было бы использовать, чтобы заставить китайцев договориться получше.
Несомненно, Аллах был против языческих коммунистов так же, как и демонических христиан.
Имело ли значение, что американские самолеты были уничтожены? Имело ли значение, что иракцы были убиты? Это были хорошие вещи.
Саттари хранил молчание.
«Нас не проинформировали о том, что оружие готово к применению», - сказал аятолла, когда заговорил снова.
«Отчеты об испытаниях шестимесячной давности были представлены в этом самом зале», - сказал Саттари. «В то время обсуждалась готовность».
И, по прогнозам, это произойдет через пять лет, если не больше.
Саттари помогал обучать ученых тому, что говорить, и внимательно слушал. Фактическое местоположение лазера также было тщательно опущено из отчета.
Хаменеи уставился на него, не потрудившись указать на противоречие.
«Ты хочешь, чтобы твоя власть была восстановлена», - вместо этого сказал имам в черном. «Ты чувствуешь, что этими действиями восстановишь свое высокое положение».
«Меня интересует Иран и слава Божья».
«Это не исключает твоей собственной славы, не так ли?»
Он думал привести формулу из Корана о том, что личная слава ничего не значит, кроме как способствует спасению, но шевеление некоторых сторонников Хаменеи в ряду позади него отвлекло его.
«Меня интересует Иран и слава Божья», - повторил он.
«Да будет так», - сказал аятолла. «Но я буду судить об успехе ваших действий».
Саттари обдумал эти слова. Хаменеи ни в чем не уступал — но и не приказывал Саттари прекратить то, что тот делал.
Он был готов играть в эту игру. Возможно, он ненавидел китайцев и иракцев так же сильно, как Саттари. Или, возможно, у него были свои планы; его лицо ничего не выдавало.
Саттари пришло в голову, что он, возможно, сильнее, чем сам думал. Ему не нужно было стремиться к власти — она у него была. Если бы он мог организовать чистку некоторых наиболее религиозных младших офицеров военно-воздушных сил, он мог бы объединить их со своими союзниками-курдами и самостоятельно контролировать северо-западные провинции.
Это не входило в планы Саттари, но эта мысль согрела его грудь, несмотря на холод зала, когда он уходил.