Руины продолжали тлеть. Удар был быстрым и точным; они изучили лазер, а затем уничтожили его. По меньшей мере двадцать солдат Саттари были мертвы, возможно, гораздо больше.
Его долгом было пойти к ним сейчас, утешить их, сплотить перед лицом предстоящих испытаний. Хаменеи или китайцы могли выбрать этот момент для проведения собственной атаки. Возможно, какой-то неизвестный соперник или соперницы могли бы быть поощрены.
Небольшая часть его хотела сбежать. Другая маленькая часть хотела, чтобы он полностью прекратил борьбу — поддался порыву тщетности, больше не боролся с течением. Покончить с собой было бы так просто, достаточно было бы просто вытащить пистолет из-за пояса и сунуть его в рот.
Саттари почувствовал, как дрожь пробежала по его телу. Благоразумный командир мог бы счесть необходимым отступить или даже сдаться. Но пока он был жив, была надежда, всегда была надежда.
Покончить с собой было способом труса.
Сейчас ему оставалось жить только ради одного — мести. Он достанет людей, которые это сделали. Он уничтожит предателей в черных одеждах. Он мог бы, если бы его ярость не ослабевала, уничтожить весь мир.
Саттари почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди, переполненное гневом, который он испытывал.
Но потом оно успокоилось. Это было сердце солдата, натренированное выживать. Гнев был для него бессмысленным.
Он знал о рисках и просчитал их; если сейчас все казалось мрачным, то не таким мрачным, каким могло бы быть. Он выживет и отомстит.
Генерал зашагал по дороге мимо припаркованных автомобилей, игнорируя оклик своего водителя и вопросы телохранителей. Он приходил на свой пост пешком; он успокаивал своих людей; он восстанавливал порядок.