Железо лежало под толщей земли испокон веков. И знать не знало, что когда-то здесь сделают карьер, где будет работать весёлый, жизнерадостный парень Гриша. Железо просто недрилось среди всяких примесей бездумно и безразлично, пока его не разбудили Гришины руки. Именно тепло и добро человеческих ладоней пробудило железо, которое заворочалось, заиграло атомами, пытаясь понять, что именно выдернуло его из небытия. И всё чувствовало это тепло, это биение пульса, вспоминало его каждой своей молекулой…

Дробление и прочие малоприятные вещи, ожидающие руду, прошли незаметно, потому как железо вспоминало тепло Гришиных рук и добро, исходящее от них. Даже могучий и яростный огонь доменной печи не смог выжечь воспоминания о прикосновении пальцев рудокопа.

А потом железо со своим первым и самым ярким воспоминанием отправилось в вагонах в Европу. Там его вновь мяли, плавили, раскатывали, но железу было всё равно. Ведь оно не чувствовало ни боли, ни дискомфорта. Зато помнило пульс и тепло рудокопа Гриши, который в этот момент увольнялся с родного завода и записывался добровольцем, чтобы защищать родную страну.

На Западе, на одном из европейских заводов железо стало сталью. Но даже когда разговаривающие на немецком люди сделали из стали пулю и всунули в патрон, она помнила только первые ладони. Потому что руки говорящих на резком, отрывистом языке людей, как и их души, были лишены теплоты.

А потом пулю отправили назад, на Восток. И вновь вагоны. Вокзал. Разгрузка. И вот уже совершенно другие пальцы, потные от страха, всунули пулю в магазин автомата. И речь этих людей была похожа на речь Гриши, но чем-то разительно отличалась.

Пуля не знала, что такое ненависть, потому и не поняла суть этого отличия. И не поняла, почему ей так не понравились эти прикосновения. Зато потом был выстрел и мгновения настоящей свободы, пьянящей и всепоглощающей. А затем… удар во что-то мягкое, живое. И пуля с удивлением ощутила то самое тепло, которое грело её всё это время. А солдат Гриша упал навзничь и побелевшими губами зашептал молитву. Пуля чувствовала, что с этим теплом, пробудившим её, что-то не то. Слабеет пульс, который так бережно хранила в памяти пуля. И она испуганно притаилась внутри, гадая, почему стынет такое родное и доброе тепло вокруг неё.

А потом был госпиталь. И яркий свет. И прикосновение другого железа, вытаскивающего пулю из Гришиного тела. И металлический звон, когда пулю брезгливо отбросили в железную ёмкость. И голос человека в белом, кому-то произнёсшего устало:

— Оставь! Не выбрасывай. Выживет — на память подарим.

А потом пуля лежала в темноте. День за днём. И каждая минута в темноте была дольше и томительнее, чем тысячелетия, проведённые в земле. Пуля сравнивала, анализировала и не могла понять, что случилось.

А после случился праздник. Её взяли… Гришины руки. И она вновь почувствовала тепло и пульс русского рудокопа, который просверлил в пуле дырочку и повесил её себе на грудь. Рядом с сердцем. Где особенно сильно чувствовался ровный, ритмичный пульс. Неугасаемый пульс русского человека…