Григорий как раз собирался ужинать, когда увидел входящий звонок. Из России. От матери. Жена вопросительно посмотрела на него, и Григорий сказал, скривив губы:

— Старуха опять звонит!

Встал из-за стола и прошёл из кухни в комнату. Старенькие обои, потёртые и кое-где отслоившиеся, давно напоминали о необходимости ремонта, но денег катастрофически не хватало. Как, впрочем, уже много-много лет. Прошли времена, когда слесарь пусть даже шестого разряда получал хорошие деньги. По крайней мере, такие времена прошли в Харькове. Хотя, когда Гриша приехал сюда в советское время после восьмого класса из Белгорода, выучился, а после поступил на завод, всё было иначе.

От завода он получил эту двушку, куда и переехал со своей молодой супругой. Здесь у Гриши родился сын, которого назвали Николаем. Жена, кстати, тоже в своё время приехала в Харьков из России. Но только не из Белгорода, а из Курска. А познакомились на дискотеке на ХТЗ. Бойкая, весёлая Валюха как-то быстро ворвалась в жизнь молодого слесаря. Вроде потанцевали, поцеловались. И вот уже будущая повариха ставит на подоконнике его квартиры какие-то горшочки с цветами.

Мама Гриши Надежда Алексеевна появлению невестки обрадовалась. И сама временами приезжала в гости, и у себя встречала радостно. А уж когда внучок Николай родился, и вовсе привечала как могла. Да и тесть с тёщей попались Грише неплохие. И даже развал Советского Союза и тот факт, что стали они жить с родителями в разных странах, поначалу не напрягал.

Границы как таковой не было, а если и была, то так, номинальная. И мать Гриши, и Валины родители ездили к ним в Харьков. Ходили по «Барабашке» — огромному харьковскому рынку — и рассказывали детям, что у них давно ничего нет. Сын самодовольно поглядывал на мать и объяснял, что всё потому, что здесь трудяги живут, не то что в России. Мать качала головой, но молчала. Лишь однажды не выдержала и сказала сыну, что и сам он из России. Да и предки все его оттуда.

— Главное, мама, не где родился, а кем себя чувствуешь! — Гриша отчитывал мать и сам восхищался своими словами. Чувствовал себя удачливым, успешным: — Я выбрал быть громадянином Украины!

— Кем? — переспросила Надежда Алексеевна.

— Громадянином! — ещё самодовольнее ответил Гриша и пояснил снисходительно: — Гражданином то есть! Вот у меня и будет всё, а у вас так ничего и не останется! Так что, мама, хоть на метро покатайся да на рынок нормальный сходи!

Шли годы, рос сын Николай, а вот мать Гриши старела. Незаметно стала пенсионеркой, приезжала всё реже. Да и граница стала построже. А сам Гриша не торопился на свою малую родину.

Завод давно закрылся. Пробовал он барыжить на рынке, да прогорел. В итоге устроился в управляющую компанию слесарем. Работал за копейки да поглядывал с ненавистью на тех, у кого получилось удачу за хвост поймать. Жена Валя как после училища устроилась в детский сад поварихой, так там и работала. Лишь росла вширь год от года всё больше и больше. А тут и первый майдан подоспел.

Гриша, который всё больше времени проводил перед телевизором с пивом, уже знал, что во всём москали виноваты. Потому майдану радовался. И думал, что теперь уж жизнь точно изменится. И сынок его Николай, которого всё чаще Мыколой называли, приходил из школы и рассказывал, что нация их украинская — самая древняя и великая. И Гриша, родившийся в Белгороде, и Валя, родившаяся в Курске, с сыном соглашались и трепали его легонько по голове.

Но после майдана жизнь не наладилась. И обои, которые поклеили ещё в девяностых, продолжали истираться. Продолжала стареть советская мебель, покрываясь новыми трещинами. Правда, появилась мобильная связь. Но в России она тоже появилась. Теперь Гриша и Валя стали чаще ездить в Россию. Уже для того, чтобы взять у родителей продуктов, да и от денежек не отказывались. Но по старой памяти всё продолжали рассказывать про отсталость России и про величие их самостийной дэржавы.

А потом грянул четырнадцатый год, и Гриша с Валей, уже и сами немолодые, перестали ездить к своим пожилым родителям. Правда, от переводов не отказывались. А сами родители лишь однажды смогли приехать к детям, Надежда Алексеевна — году в шестнадцатом, а тесть с тёщей — годом позже.

Тогда Валя, выпив лишку, разругалась со своими родителями из-за Крыма. Кричала, что Путин — тиран, а сами они рабы. А потом и вовсе, назвав оккупантами, выгнала из старенькой, совсем уже обветшавшей квартиры в ночь. Гриша молча собрал чемоданы плачущей тёщи и дрожащего губами тестя и, показывая одобрение действиям жены, отвёз их на стареньких жигулях на вокзал. Тесть на прощание протянул руку, но Гриша, отвернув голову, сделал вид, что руки не заметил. Лишь процедил, что пусть там сами в своей «рашке» загнивают, да поехал домой.

Через год тесть умер, а следом ушла и тёща. Впрочем, на похороны Григорий с Валентиной даже не поехали. Во-первых, боялись, как их встретит родня в Курске. Во-вторых, не хотели лишний раз в Россию выезжать. Как бы не сказали чего в СБУ. К этому времени супруги уже научились думать и взвешивать поступки. Слишком много арестов прошло, даже среди знакомых, не сильно политичных людей.

Мать Гриши хоть и постарела сильно, но ещё чувствовала себя хорошо и часто звонила сыну. Правда, тот отвечал ей сухо, односложно. И объяснял, что мать теперь по другую сторону баррикады. Что она зомбированная дура, потому пусть не надоедает звонками. Сам же он позвонил ей лишь однажды, когда 24 февраля началась специальная военная операция. Испуганный разрывами, паникой и прочим Григорий набрал мать и кричал в трубку:

— Ты! Ты во всём виновата, тварь старая! Вы, русня, только и думаете о том, как других обидеть! Но попомни: весь мир с нами! Наплачетесь!

Мать на том конце трубки горько рыдала и лишь повторяла:

— Сыночек, что же ты говоришь? Ты же сам русский!

— Я — громадянин Украины! Я — свободный человек! — орал, брызжа слюной испуганный до колик в животе Григорий, а потом с ненавистью бросил телефон на диван и долго дышал, глядя на совсем уже раздобревшую жену.

— Ты бы поаккуратнее, — сказала Валя, — а то придут завтра, что делать будем?

Григорий сжал кулаки и вышел из комнаты.

Мать теперь звонила редко, но звонила. И Григорий, успокоившийся, увидевший, что Харьков никто не занимает, с ненавистью рассказывал матери о том, что русня — орки и фашисты, что они враги всех свободных людей. Да и мать свою называл уже не иначе, как старуха.

Надежда Алексеевна со временем стала возражать:

— Сыночек, да у вас же фашистов за героев считают! Бандеру, Шухевича! Ты же в нормальной школе учился!

Да и про Донбасс вспоминала, где много лет убивали мирных людей.

Григорий сатанел и орал в трубку, что это всё ложь, путинская пропаганда. И что нет у них фашистов и факельных шествий. А в России нацистов больше, чем где бы то ни было на планете. Надежда Алексеевна плакала, а Григорий с мстительной злобой кидал трубку.

Проходил месяц, мать звонила опять, и всё повторялось вновь. Вот и сейчас Григорий прошипел:

— Что звонишь? Что надо? За русню извиняться?

— Что там внучек? — спросила мать. — Коленька?

— Он не Коленька, а Мыкола! — сказал Григорий и бросил трубку.

А после поехал в свою управляющую компанию. Где и приключилась с ним неприятность. Вернее, неприятность случилась не на работе, а по дороге на неё. В автобусе заговорил он с соседкой, и вдруг трое молодчиков в камуфляже и берцах спросили грубо, почему Григорий общается в самостийной Украине не на державной мове. Григорий, из-за разговора с матерью с утра находившийся в дурном расположении духа, произнёс гневную тираду, где сказал молодчикам, что он в свободной стране, потому и говорит на любом языке. Тем более что то же самое буквально час назад он выговаривал Надежде Алексеевне. Только вот парни в камуфляже оказались не такими, как старушка. Они даже договорить не дали, зато дали в зубы. Да так, что у Григория в глазах потемнело, а во рту он услышал хруст. Упавшего на четвереньки мужчину молодчики выволокли на улицу и несколько раз пнули ногами. Лозунги про славу и героев, которые Григорий недавно и сам орал с наслаждением, слесарь слышал уже будто сквозь туман…

Григорий плохо помнил, как добрался домой. Очнулся уже в ванной. Умывал разбитое лицо холодной водой и осторожно языком трогал сколотые и оттого резко болящие зубы. Даже воздух отдавался болью в зубах. Сын, взрослый уже, оказавшийся дома, стоял рядом и спрашивал с испугом:

— Что случилось, пап?

Но Григорий лишь молча умывался, вспоминая факельные шествия в Харькове. Вспоминая, как скакал его сын на выпускном и орал, надсаживая глотку, нацистские лозунги.

Григорий потрогал шатающийся зуб, и тот легко выпал, оказавшись в руке. Боль вновь скрутила дёсна, потекла кровь, и Григорий, морщась от боли, прополоскал рот и вышел на кухню. А когда сын ушёл, взял трубку и сам позвонил матери.

— Мам, — чуть шепелявя, сказал сын. Впервые за десять лет Григорий назвал её так, по-старому. И в груди защемило от обиды и горечи. — Прав ваш Путин, уничтожайте этих нациков!

Мать на том конце помолчала немного и спросила:

— Что случилось, сынок?

И Григорий, как в детстве, стал жаловаться матери. О страхе и несбывшихся надеждах. О том, как избили его за русский язык. О том, как жутко жить в окружении нацистов. А потом, чувствуя резкую боль в зубах, попросил прощения. И мать простила. А Григорий положил трубку и долго ещё смотрел в стену, осторожно трогая языком ноющие зубы…