Алла Евгеньевна вытряхнула из миски зерно и неторопливо отправилась в дом. Аккуратно прикрыла скрипящую дверь, прошла в ванную комнату и неторопливо помыла руки, умылась. А потом пошла переодеваться. Тоже неторопливо. В восемьдесят один уже не поскачешь так, как в восемнадцать. Хотя Алла Евгеньевна часто шутила, что ей опять восемнадцать, только наоборот, стоит лишь циферки местами поменять.

На остановке стояла соседка, шестидесятилетняя Наталья. Алла Евгеньевна поздоровалась ласково и посмотрела на дорогу, выглядывая автобус.

— Куда ты, Евгеньевна? — спросила Наталья.

— Фронту помогать. — Алла Евгеньевна присела на скамеечку, щурясь на тёплое весеннее солнышко. Потом посмотрела на соседку и предложила: — Может, и ты к нам?

— Что мне, делать больше нечего? — фыркнула соседка. — Дел важных столько, что некогда присесть!

— Это что же важнее быть может? — покачала головой Евгеньевна, но спорить не стала. Давно поняла, что убеждать кого-то — дело неблагодарное.

А соседка будто обиделась на что — замолчала и на вопросы отвечала неохотно. Так и сели молча в подъехавший к остановке автобус. Алла Евгеньевна села на сиденье и по привычке начала считать остановки. До волонтёрского центра их было ровно четырнадцать. Почти весь небольшой город надо было проехать.

Первая остановка — в автобус заскочили две девчушки совсем молоденькие и два парня. Еле-еле усики у парней пробиваться начинали, а они уже держались важно и… настороженно. Овзрослила война детей шебекинских, осуровила. Вроде совсем юные ещё, а смотрят — не каждый взрослый так глянет. И даже когда улыбаются, глаза внимательные. И совсем не детские.

Алла Евгеньевна родилась во время Великой Отечественной войны и хорошо запомнила такие взгляды у тех, кто постарше. У людей, возрождавших страну от величайшей в истории разрухи. И статус «дети войны», который им присвоили, очень чётко отображал суть. Теперь вот тоже дети войны появились, и Алла Евгеньевна жалела их, но боялась показать свою жалость, потому как неприемлема она была для них, растущих под постоянными обстрелами.

На четвёртой остановке дети выскочили из автобуса и быстро пошли куда-то по своим очень важным, как всё, что в юности, делам. А Евгеньевна неодобрительно посмотрела на пьяного мужичка, забравшегося в салон. Тот непрерывно икал и смотрел куда-то сквозь пассажиров, тиская в руке грязную кепочку. Впрочем, пьяный вёл себя тихо, потому Евгеньевна сменила гнев на милость. Может, повод у человека какой. Всякое в жизни бывает. Когда в прошлом году вывозили их из города, а вокруг рвались вражеские снаряды, многие тогда, оказавшись в безопасном месте, спешили выпить, чтобы снять стресс и напряжение. Помогало плохо. Но женщина всё равно их понимала.

На шестой остановке вышла соседка, а в автобус зашли сразу три женщины. Все три с большими сумками. Наверное, закупались где-то.

А прямо перед седьмой остановкой завыла тревожно сирена ракетной опасности, и водитель ускорился, подъехал к остановке, открыл все двери и закричал в салон:

— Выходим в укрытие!

Евгеньевна старалась спешить, но опять у неё выходило неторопливо. Не такими резвыми были ноги, как хотелось бы. Но успела вовремя, до бахов. Немногочисленные пассажиры дисциплинированно зашли в бетонное убежище, укрываясь от возможных осколков в самой глубине, и только водитель автобуса встал возле самого входа, спокойно покуривая сигарету. Он даже успевал перешучиваться с тремя женщинами, которых попросил оставить сумки в салоне.

— Девоньки, без меня автобус не поедет, а я за вашим добром пригляжу!

Те отказались наотрез и тащили баулы с собой. И водитель помог, схватил сразу две сумки и, кряхтя, затащил в убежище. А потом, отдышавшись, спросил:

— Кирпичи везёте, что ли?

— Покушать солдатикам, — ответила одна из женщин, и водитель кивнул и закурил. А у Евгеньевны внутри родилось тёплое, нежное чувство. И она посматривала на землячек своих одобрительно.

Когда объявили отбой, автобус поехал дальше. И Евгеньевна вновь принялась считать остановки. Десятая, двенадцатая, четырнадцатая… На ней она и вышла. Как всегда, поблагодарила водителя и пошла не торопясь в здание, где трудились волонтёры.

Там уже были несколько её подруг. Растягивали новую сеть, кроили ткань и вплетали ленточки. Евгеньевна поздоровалась, прошла на свой стульчик и села, привалившись спиной к стене. Перед ней тут же положили горку ткани, она взяла ножницы и принялась нарезать ленточки. Когда руки уставали, женщина отдыхала, глядя, как другие волонтёры ловко и сноровисто вплетают эти самые ленточки. И как из простой ячеистой сеть превращается в маскировочную. Такой что угодно накрыть можно, и солдаты уже будут в безопасности. Ни с неба их увидеть не смогут, ни с земли.

Евгеньевна подошла к столу и налила себе чаю. Присела на стульчик и пила, поглядывая на других волонтёров. И тут к ним вошёл военный. Поздоровался робко и спросил:

— Говорят, у вас можно масксети заказать?

— Если надо, сделаем, конечно, — ответила старшая, Валентина Петровна. — Вам сколько нужно?

— Две машины, блиндаж, — принялся загибать пальцы военный, в итоге спросил: — Штук пять можно?

— А метраж?

— Какой делаете?

— Три на пять, шесть на пять. Больше станки не позволяют… — Валентина Петровна достала блокнотик.

— Нам бы шесть на пять, там порежем, как надо…

Военный вопросительно посмотрел на Валентину Петровну. Та быстро записала всё в блокнотик и сказала:

— На той неделе сделаем, не раньше, заказов много.

— Конечно, — кивнул военный. — Подождём!

— Может, чаю попьёшь, внучек? — спросила солдата Евгеньевна.

Военный посмотрел на женщину и спросил:

— А сколько вам лет, бабушка?

— Девятнадцать до ста, — улыбнулась Алла Евгеньевна. — Так что насчёт чаю?

— Не могу, ехать надо, — помотал головой военный. А потом наклонился вдруг и поцеловал женщине руки: — Спасибо вам! И дай Бог столетний юбилей отметить!

Когда военный вышел Алла Евгеньевна поставила чашку и принялась нарезать ленточки, чтобы успеть до последнего автобуса, на котором нужно было ехать обратно домой. Ровно четырнадцать остановок…