Был самый обычный день на ЛБС, то есть линии боевого столкновения. Сухо потатакивали вдалеке автоматные очереди. Изредка, будто проснувшись, тутукали крупнокалиберные пулемёты. Арта пока молчала с обеих сторон. Впрочем, после утреннего представления, когда летело и туда, и оттуда, артиллеристам нужен был отдых.

Питерский доброволец Григорий Васильев вынырнул из норы (так здесь называли отдельные ходы, где можно было укрыться и от артналёта, и от дронов) и сладко потянулся. Сегодня ночью он отдыхал, потому даже более-менее выспался. Не помешали ни утренняя канонада, ни стрекотня оружия. Впрочем, к стрекотне здесь давно привыкли и больше пугали звуки беспилотников да нарастающий вой снарядов или свист мин.

Григорий быстро умылся из бутылки, приспособленной под умывальник, почистил зубы и пошёл обратно, греть кофе. В этот момент его окликнул Иван с позывным Татарин.

— Гриш, там волонтёры гумку сегодня привезут. Айда, разгрузить поможешь! Тем более земляки ваши, из Питера!

— Когда? — флегматично спросил Григорий.

Он вообще был флегматичен во всём. Редко показывал эмоции, не искрил и не фонтанировал восторгами или печалью. И всё у него в жизни было размеренно, спокойно. Спокойно и без эмоций он предложил будущей жене выйти за него. Так же флегматично выполнял её прихоти, когда Лена забеременела. Она то требовала ананасы с горчицей, а то ей хотелось прогуляться по Невскому в три часа ночи. И Гриша флегматично и молча одевался, помогал одеться супруге, и они шли по проспекту, вдыхая осенний промозглый воздух.

Он даже на фронт уходил спокойно и невозмутимо. В военкомат пошёл так, чтобы не знал никто. Всё узнал, прошёл, оформил. И так же флегматично сообщил жене. И когда Лена заплакала горько, запричитала, лишь обнял её и стоял молча, поглаживая её по волосам.

Жена успокоилась и смирилась. Давно привыкла, что её тихий и спокойный Гриша крепче, чем гранит Александринского столпа. И характер у него несгибаемый. И если кто вдруг воспринимал Гришину флегматичность за слабость, очень сильно потом жалел. Потому как Васильев отвечал жёстко и так же невозмутимо. Так и ушёл на фронт Васильев, невозмутимо и несгибаемо. Обнял жену, обнял дочку Таню и пошёл неловко в вагон, куда грузилась его команда.

Если вспомнить всю жизнь Васильева, только один-единственный раз, наверное, улыбнулся Гриша широко, искренне, когда забирал дочку Танечку из роддома. Глянул на этот комочек, закутанный в пелёнки, прижал к себе и осмотрел всех шальными, счастливыми глазами…

Волонтёры переговаривались возле штабной землянки громко, весело. Обнимались со знакомыми, рассказывали, что там в Питере и вообще в стране. Григорий подошёл, тихо поздоровался, а потом стал помогать разгружать короба из машины.

— Вы из Питера? — спросил у Васильева один из волонтёров, и Гриша кивнул согласно, замерев с коробкой в руках.

Волонтёр, немного стесняясь, проговорил:

— Мы акцию делаем, бойцы наши читают детские письма из Питера. И мы хотели бы вас попросить тоже прочесть письмо. Дети пишут сами, от души…

Гриша отставил коробку и пошёл за волонтёром в землянку. Там усадили его возле печурки и сказали:

— Выбирайте любое письмо из детских! Это всё ребята из Санкт-Петербурга писали для вас, бойцов!

Гриша взял письмо, аккуратно и неторопливо развернул его, посмотрел на рисунок и принялся читать:

— Здравствуй, дорогой боец!

Васильев поднял голову, и волонтёр, записывающий всё на телефон, махнул рукой, мол, читай дальше. Доброволец принялся читать:

— Мы хотим поблагодарить тебя за то, что ты защищаешь нашу Родину. Мы гордимся твоим мужеством и твоей самоотверженностью. Мой папа тоже служит на СВО, и мы просим вас вернуться живыми и здоровыми после нашей Победы.

Гриша опустил глаза ниже и прочёл:

— Таня Васильева, 8Б класс, средняя школа № 303, Санкт-Петербург. — И перехватило вдруг дыхание. Он глянул неверяще на волонтёра и проговорил, задыхаясь: — Это же… дочки моей письмо!

— Как дочки? — Волонтёр подошёл ближе. Заглянул в листок с детским рисунком и спросил: — Вас как зовут?

— Г-григорий! Григорий Васильев. Это дочка моя. Триста третья СОШ. Восьмой класс! Вы… Вы! — По щекам добровольца потекли слёзы, и он, прижимая письмо к груди, вышел из землянки.

Волонтёр хотел было пойти за ним, но его остановил друг. Положил руку на плечо и проговорил глухо:

— Не трогай. Пусть побудет с собой… и с дочкой…