После первой ночёвки в лесу Зойка позвонила со станции в Москву и узнала, что её родители не приедут на дачу три дня, и, следовательно, она могла жить в деревне как ей вздумается.

А вздумалось ей остаться на этот срок у нас в шалаше и ввести новый образ жизни.

По утрам мы все вместе, кроме Владимира Сергеевича, должны были делать зарядку, а потом как очумелые бежать на речку. Мы стали чистить зубы углём, а в «санитарный день» стирали своё бельё.

Зойка также постановила «приём пищи» производить только в определённые часы.

Раньше, до этих нововведений, мы по нескольку раз в день варили себе кофе «Здоровье» и садились за еду, когда хотели, а теперь нашей казацкой вольнице пришёл конец. Зойка вбила на лужайке осиновый кол и начертила лопатой по дёрну циферблат. И когда солнечные часы, например, показывали 6 утра, на столе уже дымился завтрак, и мы, причёсанные и умытые, глядели на то, как Зойка раскладывала нам по тарелкам пшённую кашу.

Я затащил Лёшку на стройку колхозного клуба, и он начал свой трудовой путь с чернорабочего: подносил Петьке и Мишке песок, размешивал в ящике цементный раствор. Сам же я был допущен к более сложным работам: притирал на цементной подушечке кирпич к кирпичу и даже брал в руки мастерок.

Заметив нас с Лёшкой на стройке, к нам со всех сторон сбежались деревенские мальчишки, начиная с пятилетнего Васятки и кончая здоровенным Сашкой Косым. Ребята подтаскивали брёвна, рыли яму под заборные столбы и укладывали лаги для пола из толстого подтоварника.

Я уже многое узнал: и что такое сшивать доски внахлёстку, и как прибивать их заподлицо. Бутом назывался белый камень, очень прочный и водостойкий. Он обычно укладывается в землю. А «подтоварник» – это просто брёвна длиной шесть метров и толщиной десять – двенадцать сантиметров.

На земле возле дома была сложена обрешётка для крыши и тонкие доски для чёрного пола. Иногда я слышал, как Петька советовался со своим напарником:

– Какой раствор будем здесь делать: один к четырём или один к шести?

– А какая у нас марка в этом мешке?

– Не то «300», не то «400».

– Давай один к шести.

И Петька приказывал Лёшке насыпать в ящик для раствора шесть вёдер песку и одно ведро цемента.

А марки расшифровывались очень просто: чем выше марка цемента («200», «300», «400», «500»), тем больше песку он связывает и крепче схватывает.

Наблюдая за тем, как работают Петька и Мишка, и прислушиваясь к их рабочему разговору, я понял, что каждая профессия имеет свой словарь и свои хитрости. И мне было приятно щеголять рабочими словечками:

– Эй, Сашка, давай сюда вагу, а сам зайди с торца!

Так мы укладывали венец – нижние брёвна дома.

Однажды подошёл к нам Коляскин. Посмотрел на мальчишек, облепивших сруб, и сказал удивлённо:

– Вот архаровцы! То их сахаром сюда не заманишь, а то сами налетели как на мёд…

Мы с Лёшкой уже имели право есть мамо-папины продукты, потому что работали в поте лица. Так настояла Зойка. Владимир Сергеевич, правда, говорил, что это уже неинтересно, если мы всё-таки начинаем прибегать к чьей-то помощи. Вот Робинзон Крузо добился всего сам, так и мы должны делать.

– И глиняные горшки будем обжигать? – спросил Лёшка.

– А хотя бы и так.

– И пшеницу сеять?

– Ну, не совсем сеять, но надо знать, как её сеют.

– А чего тут знать: бросил в землю и пошёл руки в брюки. А она растёт себе.

– Вот за одни такие слова тебя и стоит отлучить от мамочкиного сахара и консервов.

– Владимир Сергеевич, вы не правы! – сказала Зойка. – Вот если бы они вообще балбесничали, как эти На-Гарики, тогда другое дело: пусть сами себе и добывают пропитание. А раз они работают, мама и папа должны их поддерживать.

– Но Лёшка-то ведь ещё не получил аванса, – возразил Владимир Сергеевич.

– А вы сами-то работали? – насупился Лёшка.

– У Владимира Сергеевича бюллетень, – сказала Зойка.

– Знаем мы этот бюллетень! – ответил Лёшка и подмигнул мне.

– А ты что ему подмигнул?

– Ничего, это у меня нервный тик.

Но этот «нервный тик» для меня лично означал многое.

Позавчера, когда мы с Лёшкой ушли на работу, Владимир Сергеевич с Зойкой остались одни. А когда мы прибежали на обед, то увидели, что Зойка с Владимиром Сергеевичем режутся в шашки и у него на лбу красное пятно.

Я догадался, что эти шашки Зойкины, и мне почему-то стало грустно. Значит, она специально ходила за ними домой.

А тут ещё Лёшка подлил масла в огонь. Когда мы пошли по грибы, он сказал мне:

– Ну, теперь пропало твоё дело, не видать вам теперь Зоечку, как уши без зеркала!

– А куда она денется? – спросил я, сделав вид, будто ничего не понимаю.

– Никуда. Но просто она теперь будет чихать на вас с пятого этажа. Нужны вы ей больно!

– С чего это ты взял?

– А ты посмотри, кого она теперь по лбу щёлкает?

Эти обидные для меня Лёшкины домыслы я решил проверить сегодня же. Вернувшись к шалашу с грибами, я предложил Зойке сыграть в шашки, но она ответила:

– Некогда, некогда! Ты видишь, что с ним!

Она заботливо укрывала Владимира Сергеевича. Он не хотел ни есть, ни пить, но Зойка говорила:

– Ну пожалуйста, я вас очень прошу! Вы увидите, вам же лучше сразу станет! – и пыталась его поить горячим кофе из кружки.

О, почему я не заболел ангиной!

А потом Владимир Сергеевич нам стал рассказывать эпизоды из своей жизни. И слушать его было необычайно интересно.

Однажды в зимнем туристском лагере он ехал с товарищем на лыжах по склону горы, и вдруг снежная лавина сбила товарища с ног и засыпала. Надо было мчаться за помощью в лагерь, но Владимир Сергеевич не бросил друга, а стал его откапывать сам. И так он разгребал снег всю ночь, пока не вытащил на склон своего полуживого товарища.

Зойка с горящими глазами смотрела на Владимира Сергеевича.

– И он, значит, живой остался?

– Живой. Что ему сделается! Сейчас тоже, как и я, геолог, – сказал Владимир Сергеевич. – А вот ещё другой случай…

Наш вождь с головы до ног был напичкан разными случаями. Каждый его герой, будь то какая-нибудь бабушка или профессор, все они имели свои голоса, свои походки, и я, например, очень зримо представлял себе худощавого охотника в рваном полушубке, в огромной волчьей шапке, на которого в тайге напал уссурийский медведь-шатун. Владимир Сергеевич пошёл с ружьём на подмогу охотнику, выстрелил в упор, но медведь всё-таки успел снять скальп с Владимира Сергеевича. И ему в больнице снова натягивали волосы на голову. Это был невероятный случай, и мы, может быть, и не поверили бы начальнику Кара-Бумбы, но он в доказательство показал нам длинный шрам под волосами на лбу.

Я слушал Владимира Сергеевича и думал о том, что за таким человеком я пошёл бы на край земли. Только зря он всё это при Зойке рассказывает!

Владимир Сергеевич лежал перед костром, и на его бледное, осунувшееся лицо спадали со лба две прядки волос, которые он то и дело закидывал пятернёй назад. Глаза его – большие, карие – были очень живыми.

Вдруг в кустах мелькнула голова какого-то мальчишки. Мелькнула и исчезла.

– Что-о такое? – приподнялся на локте Владимир Сергеевич. – А ну-ка, Лёшка, узнай, в чём дело.

Лёшка вскочил на ноги и кинулся в кусты.

Через минуту он привёл к шалашу наголо остриженного веснушчатого паренька. На нём были трусы и белая рубашка с пионерским галстуком. Ему было лет девять-десять. Он оглядел нас всех, бросил взгляд на шалаш и нерешительно сказал:

– Здравствуйте… товарищи! К вам можно?

– А-а, заходи, заходи! – будто старому приятелю, ответил Владимир Сергеевич. – Откуда пожаловали? Куда путь держите?

– Мы… я… – проговорил мальчик, не зная, с чего начать. – Мы в пионерском лагере все живём… А мне своего друга позвать можно?

– Ну что ж, зови! – сказал Владимир Сергеевич.

Мальчишка засунул два пальца в рот, оглушительно свистнул и закричал:

– Эй, Славка, иди сюда! Не бойся!

Кусты за шалашом зашуршали, и рядом с неожиданным пришельцем появился новый. Он был так же, как и первый, стриженый и в пионерском галстуке. Лицо у него было монгольское: скуластое, с узенькими щёлочками глаз и с широким облупившимся носом.

– Вот, – сказал веснушчатый, – мы вдвоём пришли. Это Славка, а я Толя. А это правда, что вы к себе в шалаш принимаете?

– Конечно правда. Вы же пришли и видите, мы вас не гоним! – сказала Зойка.

– Нет, мы не об этом… – сказал Славка. – Ну, в свой отряд вы записываете или нет?

– А какой у нас отряд? – удивлённо спросил Владимир Сергеевич.

– Как – какой? Вы же сами знаете… – улыбнулся Толя.

Мы переглянулись.

– Мы-то всё знаем, а вот ты что скажешь? – сказал я.

– Ну про вас говорят, что у вас тут детский партизанский отряд по борьбе за самостоятельную жизнь…

Владимир Сергеевич улыбнулся, но тут же спрятал свою улыбку и спросил:

– Ну и с кем же мы боремся?

– Конечно, это, может быть, враки, – опустив глаза, сказал Славка, – но, говорят… с родителями!

Я хотел захохотать, но Владимир Сергеевич мне сделал знак рукой.

– А тебе кто же насолил, папаша или мамаша? – спросил вдруг Лёшка.

– Ему мачеха насолила, – ответил за друга Толя.

При слове «мачеха» у меня сжалось сердце. Я спросил:

– А она тебя бьёт или работать заставляет?

– Хуже… – ответил Славка.

– Она ему совсем дышать не даёт! – пояснил Толя. – Вот мы приехали в лагерь, а его мачеха в этой же деревне себе дачу сняла и всё время лезет его целовать. А ему стыдно перед ребятами.

– Ясно, – сказал Владимир Сергеевич. – А у тебя, Толя, к кому претензии?

– А он разозлился на нашу пионервожатую! – сказал Славка. – Сегодня Гришка подошёл к Тольке да как плюнет на него, а Толька не растерялся и тоже в него плюнул. Ну тут и пошло! А Галя их заметила и обоих заставила на кухне картошку чистить. А он удрал.

– Э-эх, граждане… – сказал Владимир Сергеевич. – А мне кажется, что вы сюда не по адресу попали. Во-первых, у вас не веские доводы для приёма в наше содружество. Ну что же – мачеха? Мачеха, видно, у Славки хорошая. А во-вторых, зачем же нам такие члены, которые плюют друг на друга?

– Не примете, значит? – спросил Славка.

– Нет. Надо вам сначала ещё арифметику товарищества изучить.

– Чего-о? – удивился Толя.

– Арифметику! – наставительно сказал Лёшка. – Как надо относиться друг к другу. А потом уже к нам приходите на… высшую математику.

– А как же мы будем арифметику изучать? – спросил Толя.

– А это уж я не знаю, – развёл руками Владимир Сергеевич. – Это дело вашей Гали.

– А она сама ничего не умеет делать, – вдруг сказал Славка. – Мы её попросили морской узел завязать, а она не умеет.

– И не знает, как в лесу без солнца найти восток или запад, – добавил Толя.

– Лёшка, верёвку! – скомандовал Владимир Сергеевич.

И когда Лёшка принёс пеньковую бечеву, Владимир Сергеевич, не задумываясь, разрезал её на две части, а потом быстро связал витиеватым морским узлом и протянул её пионерам.

– Прошу, на память! А насчёт востока и запада, так это легче лёгкого: вон, видите, на ёлке ветки растут? Так запомните: их всегда больше на южной стороне. И тут уж сами определяйте, где восток или север.

В это время около шалаша, к нашему изумлению, появился сам председатель колхоза Коляскин. Он шёл, как всегда, с хворостинкой в руке.

Владимир Сергеевич никогда не видел его в лицо, и поэтому его глаза насторожились.

– Добрый вечер! – просто сказал председатель. – Ну, как поживаете, разбойнички? – И, протягивая руку Владимиру Сергеевичу, добавил: – Я – Коляскин.

– А-а, слышал, – улыбнулся Владимир Сергеевич. – Наш поилец и кормилец! Присаживайтесь к огоньку. А кстати, насчёт разбойничков. Это у вас в колхозе одноглазый Соловей-разбойник живёт? Чуть вот у Юрки весь вкус к работе не отбил.

– Этот может! Мрачноватый тип. За хулиганство сидел. Мы взяли его всем колхозом на поруки прямо из суда. Может быть, человеком сделаем!

Коляскин сел на самодельную скамейку, снял картуз, будто зашёл в комнату, и положил его рядом с собой.

– А я к вам по делу…

– По какому? – спросил Владимир Сергеевич и поглядел на меня и на Лёшку: уж не набедокурили мы чего-нибудь в деревне?

– Да оно не очень сложное, но и не очень простое. Вы, кажется, геолог?

– Да.

– А в воде разбираетесь?

– Да, кажется, разбираюсь… Вообще-то у меня другая специальность – я поисковик… А что у вас с водой?

– Понимаете, нам артезианский колодец надо. Бурить хотим. Не поможете, а?

– Одну секунду, – сказал Владимир Сергеевич. – Вот я сейчас отпущу этих двух ходоков, – он кивнул на пионеров, – и мы займёмся с вами. Ну как, граждане, вам ясно?

– Ясно, – ответил Толя и, толкнув в плечо своего приятеля, побежал по тропинке в лес.

За ним, подскочив на месте, побежал Славка.

– Хм… Тоже мне обиженные! – усмехнулся им вслед Владимир Сергеевич. – И придумают же: детский партизанский отряд!..

Коляскин достал пачку «Беломора» и закурил.

– Так вот, – начал он, – мы хотим расширить молочную ферму, а вода у нас не очень чистая, и её не хватает.

– Верховодку только используете?

– Да, из колодца берём. Ну, и полчаса назад мы на правлении решили поискать воду получше и бурить землю около фермы. А потом я подумал, что могу сразу проконсультироваться у вас, и пришёл к своим колхозничкам. – Он взглянул на меня и на Лёшку. – Это от них я узнал, что вы геолог.

– Вообще что я могу сказать? – ответил Владимир Сергеевич. – Конечно, я могу заняться этим делом – дать предварительный прогноз, но всё равно вам придётся приглашать мастеров. Надо ведь буровой станок привезти, трубы, фильтр, насос…

– Это я всё знаю, – сказал Коляскин. – Мы достанем. Но пока там приедет человек из Москвы, а вы уже тут, под боком. Может быть, возьмётесь? А мы уж оплатим.

– Да какая там оплата! – улыбнулся Владимир Сергеевич. – Всё равно мы отдыхаем. И дело-то не сложное: съездить в Москву, в Геологическое управление, и достать материал по вашему району. Кстати, там у меня и друг есть, он поможет.

– Вот и спасибо! – сказал Коляскин. – А ваших мальчишек я с завтрашнего дня на новый объект перебрасываю. Надо будет крышу на школе починить. Пусть приходят завтра в правление, там Михей Николаевич, кровельщик, будет их ждать.

Когда Коляскин ушёл, Владимир Сергеевич сказал:

– Вот вам и шалаш! Видали? Вот они, костры наших душ! О вас уже легенда идёт: отряд! Вас уже на работу приглашают! Человек нигде не пропадёт, только бы у него руки были. А давайте споём песню, а?

Настроение у нас у всех было отличное, и мы запели нашу любимую «Взвейтесь кострами…».

Я пел эту песню и чувствовал, как у меня по спине мурашки ползут от её таких сильных, мужественных и призывных слов.